Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 43 – Ариэль Дорфман

– Вы спросите меня, почему мне пришлось ехать в Париж, почему мне было не отправиться к доктору Джонсону и не заставить его, как человека благородного и считающегося мудрым, взять свои слова назад. Он не пожелал меня видеть, велел слугам указывать мне на дверь прежде, чем она даже откроется, не позволил к нему приблизиться. Он вовсе не тот великий человек, которого все превозносят, говорю я, а Вавилонская блудница, непристойный писака, не разбирающийся в хирургии. Разве он когда-нибудь держал в руках судьбу другого человека, как это делал я? Разве он поговорил со старшим Бахом, с Генделем, со мной, с вами, прежде чем клеветать? Мой отец – убийца. Это терпимо, потому что человек может убить, но сохранить свою честь. Но наглый, невежественный! Мой отец? Мой родитель, который говорил на стольких языках, сколько не знает доктор Самюэль Джонсон, чьи пальцы были настолько ловкими, что он мог излечивать слепоту, тогда как пальцы Джонсона годятся только для того, чтобы карябать пустые стишки!

– Извините, доктор Тейлор, но я, право, не могу…

– Вы правы, правы в своем возмущении. Потому что это вашу договоренность нарушили. А я вел себя скромно, придерживался своего обещания. Даже после того, как мой отец умер, здесь, у меня на руках, в Париже, даже когда он рассказал мне всю правду о старшем Бахе и двух операциях на его глазах перед его смертью и о Генделе… Я всего этого не знал, когда мы впервые встретились, сударь. Шевалье умер, говорю я, и открыл мне все, все – рассказал, что было на самом деле. Но, несмотря на это, я не обратился к герру Баху, не повторил попытку занять место королевского окулиста, которое принадлежит мне по праву, я молчал. Но такое терпеть нельзя. Герр Бах объявил мне войну. И я буду воевать, пока он не придет к Джонсону и не потребует отказаться от этих слов – «наглость, невежественность», и Бах это сделает, услышав от меня правду, которую он не желает признавать, потому что он ведь знал, знал о Генделе. Знал, знал!

– Это церковь Святого Евстафия, – проговорил я многозначительно. – Сегодня праздник Тела Господня.

– И это не все. Есть и нечто еще худшее. По слухам, некий Босуорт, или Босуэлл, или Богвуд, ведет дневник, куда записывает все высказывания доктора Джонсона о мясе, музыке и медицине, а это значит, что когда-нибудь по всему миру можно будет прочитать злобное высказывание Джонсона о моем отце. О нет, я этого не допущу! Этому не быть!

Он все повторял: «Этому не быть, этому не быть», – все менее напористо, пока, как это было и с его противником Иоганном Кристианом Бахом за тринадцать лет до того, его ярость не остыла. А я спросил себя (как когда-то это сделал рядом с самим Бахом), в какую неприятность меня завели мое доброе сердце и чувство одиночества. Было необходимо, просто жизненно важно дать понять, что недопустимо как раз его навязчивое вторжение в мое одиночество, и я высказал это с настойчивостью, которая снова потрясла Джека Тейлора.

– Я до этой поры терпел ваше сопровождение, доктор Тейлор, но если вы не успокоитесь, я немедленно разорву наши отношения, и вы не сможете рассчитывать на мое содействие, когда Иоганн Кристиан Бах приедет в Париж. По правде говоря, я совершенно не уверен, что вообще намерен вам помогать. У меня у самого есть проблемы. Я пришел в это святое место, чтобы помолиться, и если вы, сударь, не окажетесь спокойным и уравновешенным, когда я отсюда выйду, то нас с вами больше ничего не будет связывать.