Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 44 – Ариэль Дорфман

– Ах, милый Моцарт, вы должны, вы обязаны меня простить. Разве вы вели бы себя иначе, если бы вашего праведного отца марали такими оговорами, а вы знали бы, что все совсем не так? Но прошу вас, сударь, пообщайтесь с Господом Всемогущим без моего докучливого присутствия. Я подожду вас здесь и клянусь вам, что по возвращении вы найдете меня исправившимся, курящим трубку: это самый надежный способ отправить меня купаться в безмятежности.

И он действительно раскурил трубку, и запах табака последовал за мной в храм, смешиваясь с ароматом ладана и на мгновение подернув дымкой тусклый свет помещения.

Я миновал гробницу Рамо: родился в 1685 году, говорила она, что о чем-то мне напомнило, но я не стал на этом задерживаться, потому что тут наткнулся на предвестника дурного – на останки Сьюзен Филдинг, графини Денби. Мне не нужны были напоминания о трупах, и уж тем более о графинях – ни о чем, что заставило бы меня вспомнить нашу милую графиню ван Эйк, принимавшую нас в своем доме в Париже во время нашего первого визита: сегодня – здоровую и цветущую, назавтра – кашляющую, и умершую и похороненную спустя неделю. На мое восьмилетие она подарила мне чудесный карманный календарь, напечатанный в Льеже, «чтобы ты всегда радовался каждому дню, знал, что каждый следующий день лучше вчерашнего», и теперь эти ее манящие руки, родившиеся в Зальцбурге (как и мои, как и маман) больше не приласкают меня или кого-то другого. За неделю, всего за неделю она… Но нет: я пришел в церковь Святого Евстафия не для того, чтобы останавливаться на столь печальных воспоминаниях.

Я пришел сюда ради того, чтобы отдать долг – долг, который лег на меня вчера, когда я присутствовал на репетиции моей новой симфонии, той, которая меньше часа назад была так восторженно принята в Пале-Рояле. Дважды, дважды бездарные музыканты продирались через нее и играли настолько плохо, что я почти решил не присутствовать на сегодняшнем исполнении. Однако полагаясь на Бога и его бесконечную мудрость и на ободряющие слова маман («Конечно, ты должен пойти, ты должен защищать свое»), хотя она пойти со мной не смогла, я пришел пешком в Тюильри, поднялся на второй этаж центрального павильона, заявился в Швейцарский зал и получил овацию, а потом получил мороженое и даже заполучил надоедливого доктора Джека Тейлора! Я дал зарок, что если все пройдет хорошо, то я прочту (обещал я маман) благодарственную молитву Господню – ну, и вот я здесь.

Я опустился на колени.

Беззвучно произнося слова благодарности, я постепенно начал понимать, что это «Отче наш» не стоит тратить на простой успех какой-то симфонии. Она стала для Него поводом привести меня в Его храм, испытать мою веру. Fiat voluntas tua sicut in caelo et in terra: да, мне надо принять, что Его воля должна исполняться на земле, как и на небе, так ведь, так? Да, его имя святится и его царствие придёт, да-да, adveniat regnum tuum. Но как насчет того царствия, в котором я обитаю, повседневного благословения жизни? Да—да—да! Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, вот только никто в этом проклятом городе не дает мне, не дает нам нашего насущного хлеба, насущного мяса, насущного лекарства, насущного крова… Да, да: прости нам наши прегрешения, в первую очередь прости мне мои прегрешения, dimitte nobis debita nostra, да, черт побери, да! Но откуда силы, чтобы простить наших должников, наших обидчиков, да или нет, да или нет. И соблазны: что если человек не понимает, где искушение, а где шанс, что грех, а что слава? Не введи нас? Не введи нас? А разве не сам Бог сотворил меня таким – жадным до соблазнов и до симфонии жизни и до желаний, разве не Бог создал мое тело, наполнил меня такой дивной музыкой для Его славы? Неужели Он теперь оставит меня, неужели, неужели? Избавит ли он нас от лукавого?