Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 78 – Ариэль Дорфман

Он стоял у двери. И, хотя он сиял из-за только что услышанного, на его лице отразились ужас и печаль, которых я не ожидал увидеть.

Он воскликнул: «Так он умер! Твой отец умер! Он точно мертв, раз отправил сюда одного из своих сыновей – такого юного паренька, такого чудесного крепкого паренька. И такого талантливого. Браво, мальчик мой, браво! Я спал наверху, и во сне мне привиделось, что я умер и попал на небо, а когда проснулся, все еще пребывал на небе, потому что музыка не кончалась. Но почему ты остановился?»

Я встал и поклонился. «Потому что его с нами больше нет, как вы и догадались, сударь. Это – его последняя фуга, и он ее не закончил. Но он действительно отправил меня с посланием к вам, предназначенным только для вас, если вы и правда, как я надеюсь, великий Гендель».

Он подошел со мной поздороваться. Он был толстый, с багровыми щеками, с большим блестящим крутым лбом и чувственными губами – возможно, слишком тонкими для такого широкого лица, но при этом нежно-розовыми. На нем не видно было следов недавного несчастного случая и болезни, но, когда он сжал мои пальцы, я почувствовал, что рука у него слабая и потная, и ему пришлось тут же сесть рядом с принцессой Анной. «Так значит мы с ним снова разминулись. Мне придется дождаться того времени, когда мы вдвоем будем играть перед нашим Господом. Что, возможно, случится скоро – скорее, чем я ожидал, ибо я нездоров, я уже не был здоров, когда та чертова карета перевернулась, и теперь мне гораздо хуже. Мои глаза, мои глаза!»

Наша хозяйка встала. Она прикажет приготовить мне постель и укрепляющий ужин, чтобы я мог пополнить свои силы, так что мы могли бы потом провести некий разговор, который может быть мне полезен. А потом она ушла, любезно оставив нас вдвоем, чтобы я мог передать свое послание.

Он получил конверт и бережно его вскрыл. Я смотрел, как он читает то запретное письмо, которое продиктовал мой отец, – прочитывает, а потом читает еще раз с самого начала.

Он довольно долго молчал. Так долго, что в комнате уже начали собираться тени.

Я уже готов был заговорить, когда тот же неприятный лакей внес свечи, поставил их, мерцающие, рядом с Генделем и, ни разу на меня не взглянув, удалился в какое-то проклятое логово.

Гендель вздохнул, постукивая письмом по ладони в медленном темпе контрапункта моего отца. «Откуда он узнал, – спросил он, – откуда Себастьян мог узнать, что я заболею, что у меня будет портиться зрение?»

Этот вопрос меня удивил. Я, конечно же, понятия не имел, что было в том письме, как оно могло вызвать такой вопрос. Я ответил как можно более расплывчато: «Он всегда беспокоился о вашем здоровье, дорогой сударь, и, зная, что вы с ним одного возраста, а в юности читали ночами, занимались музыкой в те же суровые подслеповатые часы, он мог предположить, что у вас окажется сходный недуг. Смею ли я предположить, что он дает вам какой-то совет – или от чего-то предостерегает, мастер Гендель?»

«Это так, это так. Но его письмо… оно крайне странное, крайне. А судя по тому, что я слышал, ваш отец не был склонен к излишествам».

«Если не считать его любви к музыке, преданности близким и ученикам и, конечно, готовность принять Божью волю и веления Провидения. В этом у него можно найти излишества».