Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 80 – Ариэль Дорфман

– Ну, не важно. Ваш рассказ подтверждает все, в чем признался шевалье: что существовало письмо, что вам было поручено его доставить, что Гендель узнал о той договоренности. Он знал – мой отец знал все эти детали. Как бы он мог знать все это: про вас, про Генделя, про письмо, – если бы это была неправда?

Кристиан мягко прервал цепочку доказательств Джека Тейлора.

– Мне жаль, мой друг, но все, о чем вы говорите, – это не доказательство, не точное доказательство. Мой отец мог мимоходом заметить, что намерен рекомендовать выдающиеся услуги шевалье Генделю: ведь когда они разговаривали тем вечером в Лейпциге, он считал, что вторая операция будет успешной.

– Тогда зачем ему было писать Генделю, когда операция не удалась?

– Возможно, чтобы его предостеречь. Возможно – по какому-то другому, совершенно не связанному с этим поводу. Может, для того чтобы он услышал ту последнюю фугу. Может, чтобы сказать, что будет ждать его по ту сторону смерти, где они наконец вместе будут играть во дворах Господних, продемонстрируют Ему и себе истинное музыкальное устройство вселенной. Может, шевалье узнал про это письмо, когда лечил Генделя спустя восемь лет, – когда тоже его ослепил. Может, в тот раз ваш отец рассказывал Генделю о других излеченных им музыкантах, например, о Лейпцигском Бахе, а Гендель признался, что получал письмо от этого самого Баха, которое привез его сын, Кристиан. Может, шевалье увидел возможность использовать эти обстоятельства, чтобы сочинить эту небылицу, может, он уговорил себя, что и вправду не был виновен.

– Может, может, может! Это все – ваши домыслы, капельмейстер Бах.

– Как и ваша история, доктор Тейлор. Никто из нас не знает фактов: вот единственное, что истинно. Ни один из нас не присутствовал в той комнате тем вечером в Лейпциге. Не было третьего свидетеля, подобного нашему юному Вольфгангу, который так внимательно выслушал вашу версию и мою версию и мог бы судить, кто из нас прав. Мы остались там же, сударь, где были, когда все это началось, что я и знал, отказываясь с вами встречаться. Я вас не обманывал. Это вы настаивали на этой встрече. Я согласился благодаря настойчивости господина Моцарта, несмотря на уверенность в том, что наш спор ничего не прояснит. Каждый из нас остался на тех же позициях, какие занимал до взаимного обмена нашими историями. Каждый из нас был в чем-то уверен этим утром и остался уверен в том же самом этим вечером. Я знаю, что мой отец никогда не стал бы преднамеренно себя ослеплять, совершать такой грех пред Богом. Он любил жизнь и семью, любил и почитал своего Спасителя слишком сильно, был слишком близок к смерти, чтобы рисковать всем, рисковать вечным осуждением ради подобного святотатства. А вы знаете своего отца – говорите, что знаете его, – и никто не убедит вас в том, что он был шарлатаном, неумехой, человеком, который жил за счет своей хитрости, а не за счет своих умений, который паразитировал на честности и отчаянии недужных. Я уважаю вас за вашу веру в шевалье. И я благодарю вас за то, что заставили меня поведать эту историю смерти моего отца и письма, которое я доставил Генделю, сняв с меня тем самым это бремя.

– Вы благодарите меня, вы… Почему же вы столько лет отказывались встретиться со мной – или с моим отцом, – если сейчас вы меня благодарите?