Книга Посредник, страница 72 – Женя Гравис

– Это называется наукой, святой отец.

– Наука есть постижение законов, установленных богом. Пути познания переменчивы, и родич мой избрал не совсем праведную дорогу. Могу лишь молиться о том, что Диос в великодушии своем наставит его на верную тропу.

– Как полагаете, способен Лазарь Зубатов на… скверное деяние вроде душегубства?

Митя снова «бросил шар», почти не сомневаясь, что собеседник отобьет его столь же ловко.

– Не мне судить об этом, одному лишь Создателю дано разумение оценивать чад своих по их делам и мыслям.

– Что думаете о своем наследстве? Не станет для вас, человека набожного и благочестивого, тяжким бременем увеселительный клуб?

– Полагаю, бог через это решение испытывает мою веру на прочность. В моих силах лишь склониться перед его выбором и с достоинством принять заботу о грешных душах.

– Не считаете, что Дарья Васильевна поступила с вами несколько… бестактно?

– А вы не считаете, что в вашем отношении она была слишком щедра?

«Ага, показал зубы. Ну наконец-то», – отметил Митя.

– Давайте обсудим это решение. Для меня, признаться, ее подарок оказался неожиданностью. А вы тоже на него рассчитывали?

– Она всегда говорила, что о родовом артефакте следует позаботиться по справедливости.

– И какой вариант для вас был бы справедливым?

– Перстень – ценнейшая религиозная святыня. Его место там, где он может помочь людям приобщиться магических тайн, где к нему будут относиться с должным почтением.

– То есть в вашем храме?

– Здесь его место. И если вы, как говорите, выросли при церкви, и ваш отец был священником, то вы понимаете, насколько этот артефакт важен для веры, и сможете поступить по совести.

– Может, и хотел бы по совести, – развел руками Митя. – Да не могу распорядиться тем, чем не обладаю по факту. Моя задача – найти того, кто лишил жизни вашу… Кстати, кем она вам приходилась? Я слегка запутался в семейных связях.

– Мою почтенную родственницу и главу семьи.

Даже под рукавами сутаны было заметно, что отец Иларион не просто сцепил руки, а сжал кулаки.

– Как, кстати, поживает ваша семья? – Митя сердечно улыбнулся. – Видел во дворе вашу дочь Веру. Она мне показалась очень прилежной барышней.

– Все невзгоды возникают от праздности ума и тела. Мои дочь и жена знают, в чем их предназначение, и ведут подобающее семье священника житье.

– Что ж, я убедился, что вы тоже достойный слуга церкви и семьянин, – слегка поклонился сыщик. – Вижу, к вам собираются на проповедь прихожане. Не смею более мешать вашему служению.

– Иди с богом, сын мой. Легкой смерти тебе.

Митя слегка дернулся от традиционного напутствия. Нечасто такое услышишь. В храме Ашеры пожелали бы долгой жизни, а в церкви Святого Сивера – попутного ветра. Это гораздо приятнее, чем сказанное отцом Иларионом. И все же – пожелание по канону, всего лишь ритуал.

Сыщик двинулся к выходу между прихожанами, которые за время беседы успели образоваться в храме.

Тени. Больше всего эти женщины походили на тени. И почему всегда женщины? Почему сюда так редко заходят мужчины?

Старухи, давно схоронившие мужей. Матери, потерявшие сыновей. Невесты, оставшиеся без любимых. Митя проходил мимо них – как сквозь строй безмолвных теней. Черных, неслышных, безутешных.

Хотелось как можно быстрее вырваться наружу. И на последних шагах Самарин буквально рванул из этого склепа – туда, к солнцу, которое наконец-то изволило показаться.