Книга Происшествие в городе Т, страница 92 – Лев Брусилов

– По привычке. Нашим людям как новую фамилию запоминать да выговаривать – беда… лучше уж старую. Он, Подкорытин… Да, точно, вспомнила, фамилия его Подкорытин. Так вот, он поселился в комнате, где до него жил Агафонов. Какой такой Подкорытин, не знает никто, а скажешь «да тот, что в комнате покойного художника Агафонова поселился» – и сразу ясно, что за человек. Вот и стали его помаленьку Агафоновым величать, а он, если правду говорить, и не противился. Агафонов фамилия хоть и не больно красивая, а как ни крути, все же получше будет, чем Подкорытин!

Конечно же, это было по тем временам вопиющим нарушением паспортного режима. Подавив возмущение, вызванное неудовлетворительной работой собственного ведомства, фон Шпинне перешел, наконец, к давно интересующему нас вопросу, а что, собственно, было изображено на старой кипарисовой доске, которую он снял со стены в квартире Агафонова-Подкорытина? Она лежала тут же, на столе, изображением вниз. Как бы опасаясь, что доску могут похитить, Фома Фомич придерживал ее левой рукой.

– А что, Агафонов, я имею в виду художника, и иконы рисовал?

– Ну а как же, первейший мастер был. Сам владыка Никодим, говорят, его на это дело благословил, а уж наш владыка не такой, чтобы кого зря благословлять.

– Взгляните, госпожа Ниговелова, вам знакома эта вещь? – Заговорив официальным языком, фон Шпинне поднял кипарисовую доску и показал изображенный на ней лик. Квартирная хозяйка, близоруко сузив глаза и чуть приподняв подбородок, долго всматривалась в изображение.

– Нет, как на духу, эту икону я вижу впервые! – наконец ответила она.

– Икону? Вы полагаете, что это икона?

– А чего же это, икона, она и есть икона. Тут вот и написано. – Ниговелова снова приблизила лицо к доске и вслух по слогам прочла: – Святой великомученик и целитель Пантелеймон!

– А мне всегда казалось, что святой Пантелеймон помоложе будет.

– Матерь Божия! – воскликнула квартирная хозяйка, рассмотрев изображение. – Да ведь это…

– Тихо! – приложил палец к губам Фома Фомич, и Ниговелова испуганно закивала. – Вы сказали, что видите это впервые?

– Да! – выдохнула женщина.

– Но это изображение висело в комнате Агафонова. Висело там, где обычно вешают иконы. Висело, судя по пыли, очень давно. Вы просто не могли этого не видеть!

– Ну, висело у него чевой-то в углу, а мало ли оно, где чего висит, я ж не всматривалась! Нет, ежели бы я знала, а так…

– Я надеюсь, вы все понимаете и не станете рассказывать кому бы то ни было о нашем с вами разговоре?

– Да боже меня упаси!

Кипарисовая доска, которую фон Шпинне снял со стены агафоновской квартиры, была иконой святого Пантелеймона. Но лишь до того момента, пока кто-то не замазал лик мученика и не вписал другой, принадлежащий человеку, никакого отношения ни к мученикам, ни к святым угодникам не имеющему, более того, человеку ныне здравствующему и светскому. Поэтому-то обычно выдержанный полковник фон Шпинне воскликнул, когда впервые увидел эту, с позволения сказать, «икону». Неудивительно, ведь со старой кипарисовой доски, одетый в золотые ризы и царский венец, символизирующий славу Божию, строго глянул на него Иван Аркадьевич Можайский – татаярский губернатор.

Страшно стало в первые секунды Фоме Фомичу. Мистический холодок лизнул спину, сразу же припомнились странные слова, выгравированные на ложке мастера Усова: «Уступи место, самозванец!» Так вот что требовал от губернатора Савотеев! Вот какое место нужно было уступить!.. Значит, видел он эту «икону», видел! За тем и приезжал к Агафонову.