Книга Сердце жаворонка, страница 53 – Лев Брусилов

– Это же надо было так исхитриться, – проговорил он, не опуская головы, – такое выстроить.

– Ты что же, – остановился начальник сыскной и взглянул на своего помощника, – ни разу здесь не был?

– Нет! – ответил тот.

– Не любишь театр?

На эти слова Фомы Фомича Кочкин только пожал плечами, ему, если честно, вопрос был непонятен. Он считал, что любить можно суточные щи, водку с перцем или запеченного в каменной яме зайца. Ну, может, еще бабенку, какую-нибудь щекастую и грудастую. А любить вот здание, пусть даже с колоннами и всякими всякостями, это вы уж увольте, это не про нас…

Еще Кочкина удивили двери в театр, высокие, как ворота, он еще подумал, зачем такие делать, для великанов, что ли?

Только они вошли в большое фойе с полами под клетчатой плиткой, откуда-то из-за вешалок им наперерез выбежал человек, одетый не то в платье, не то в рясу, но без наперсного креста.

– Господа, – голос неприятный, писклявый, как у евнуха, – а театр нынче закрыт.

– Отчего же вы дверь на засов не заложили? – строго и басовито спросил фон Шпинне, так строго, что человек в рясе предупредительно остановился чуть поодаль, ярь куда-то делась, и он уже с опаской стал разглядывать вошедших. Лицо у человека было одутловатым и тронуто пороком чрезмерности.

– Так, эта, для артистов, у них сегодня прогон, к генеральной готовятся…

Все сказанное человеком было для Кочкина китайской грамотой, и он уже хотел было подступиться к нему, чтобы спросить, но начальник сыскной опередил его:

– А что, любезный, директор ваш у себя?

– У себя! – кивнул работник театра и, проявляя излишнее любопытство, спросил: – А он вам по какой надобности?

– По служебной! – бросил Фома Фомич.

Человек не стал выяснять, в чем она заключается, эта служебная надобность, и скороговоркой объяснил, куда идти. Повернулся и направился в сторону вешалок.

– А зовут его как? – спросил вслед полковник.

– Как Тургенева! – не оборачиваясь пропищал человек.

– Как кого? – переспросил Кочкин.

– Как Тургенева, писатель такой был.

– А-а-а-а-а! – мотнул головой Меркурий. – Так а как его звали-то?

– Иван Сергеевич.

Сыщики поднялись по мраморной лестнице, повернули в левый придел, как сказал им привратник, и вскорости уперлись в высокую лакированную деревянную дверь, из-за которой доносилось негромкое пение. Кочкин приложил к филенке ухо.

– Поет, а что поет, не разобрать!

– Сейчас спросим, – проговорил Фома Фомич и аккуратно постучал.

Стук в дверь, как считал начальник сыскной, это тоже своего рода искусство. Полицейские стучат грубо, властно и не согнутым пальцем, как принято у большинства, а основанием кулака, как кувалдой, требовательно и мощно, так что даже дверь прогибается. Человек робкий стучит тихо, почти неслышно, у него сердце сильнее бьется, и паузы между ударами большие, сомневающиеся: а стоит ли, а может быть, развернуться да уйти. Фома Фомич знал все эти тонкости назубок. Мог ввести в заблуждение кого угодно. Вот и сейчас он стучал негромко, но очень часто, как напуганная гимназистка, вызванная в кабинет попечителя.

– Да-да! Войдите! – послышалось распевное приглашение.

Однако начальник сыскной входить не торопился, он сделал паузу и постучал снова.

– Да входите же, смелее! Экая вы нерешительная… – Крутиков решил, что за дверью стоит женщина, даже не женщина, а девушка. И каково же было его удивление, когда дверь неожиданно широко распахнулась и в дверном проеме возник высокий и весьма энергичный мужчина, а за ним еще один, поменьше, но, судя по роже, наглее и проворнее.