Книга Молодость, страница 51 – Александр Долгирев

– Вы были счастливы с ней, Чиро, хотя бы на одно мгновение?

Бертини посмотрел на Кастеллаци невидящим взором, как будто действительно вспоминал, а потом ответил:

– Да, был.

– Тогда боритесь за нее и не бойтесь быть смешным. Вообще ничего не бойтесь. Женщина, которая подарила вам счастье однажды, сможет сделать это снова. И время здесь совершенно не важно.

Кастеллаци сделал паузу, поняв вдруг, что разговаривает не только с Чиро, но и с собой, и повторил, как бы фиксируя:

– Время не важно.

Бертини серьезно кивнул и сделал глоток вина. Сальваторе обратил внимание, что с момента их первой встречи Чиро стал внимательнее относиться к вину – он больше не заливал его в себя, проглатывая сразу и не успевая почувствовать вкус. Теперь он пил небольшими размеренными глотками. Даже его способ держать бокал стал изящнее. Кастеллаци неожиданно вспомнилась история из далекого прошлого, и он поймал себя на том, что говорит вслух, когда уже поздно было замолкать:

– Вы знаете, Чиро, мое взросление пришлось на военные годы. Мне было тринадцать, когда началась Первая мировая война, и четырнадцать, когда мы в нее вступили. Фронт был на другом концестраны, а у нас в Неаполе только и разговоров было, что о войне, да о Каморре²⁵. Причем мы – мальчишки – равно мечтали, как защищать Италию на поле боя, так и стать настоящими каморриста. Мне потребовалось прожить еще несколько лет, чтобы понять всю грустную иронию, кроющуюся в этих двух одновременных мальчишеских мечтах.

Я вырос в хорошей полной семье, поэтому для меня разговоры о Каморре всегда были просто разговорами, а вот для многих моих тогдашних приятелей они стали реальностью. Весьма расходящейся с нашими детскими ожиданиями, между прочим.

Впрочем, речь не об этом. Как-то, когда мне было шестнадцать, у нас с приятелями зародилась идея явиться на призывной пункт и, завысив возраст, записаться добровольцами. Тогда нам казалось, что жизнь стремительно проносится мимо, оставляя нас на обочине, где мы никогда не сможем показать себя. Паоло – самый умный в нашей компании – сразу отказался в этом участвовать, весьма справедливо заметив, что не у всех нас голоса-то сломались, поэтому подлог быстро раскроют. Мы, разумеется, объявили его трусом, за что мне до сих пор стыдно, потому что Паоло погиб в 1942-м, вытаскивая людей из-под завалов разбомбленной американцами церкви.

В итоге согласились на эту затею восемь человек, в том числе и я. Во время планирования и сборов отвалились двое. Утром назначенного дня к призывному пункту пришли только четыре человека: Роберто Бигон, Сильвио Страммачони, Хуан Пистоне и я. Я, разумеется, никого из домашних не поставил в известность напрямую, оставив записку в своей комнате. Я опасался, что у мамы на том же месте разорвется сердце, если я скажу ей, что хочу пойти добровольцем. О том, что с ней случится, если меня убьют, я отчего-то не подумал. Мы назвали чинуше свои имена и сказали, что нам уже исполнилось восемнадцать. Бигон даже сказал, что ему девятнадцать – он был не по возрасту высоким и здоровым.

После этого нас вместе с другими призывниками и добровольцами выстроили в одну шеренгу, и к нам вышел капитан с обожженным лицом и целым набором медалей. Капитан, очевидно, был опытным в этом деле человеком, потому что сразу же приказал: