Книга Учитель Пения, страница 115 – Василий Щепетнев

Андрюша, не знает. А Павлу Первому до этого и дела нет, парадоксы времени его не интересуют.

За кулисами дети дали волю чувствам. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то просто скакал на одной ножке, а кто-то даже заплакал, то ли от счастья, что всё закончилось, то ли напряжение искало выход.

Петька Сидоров, главный хулиган, подошел ко мне и спросил шепотом, косясь на Звезду Героя:

— А вы правда фашистов убивали?

Я посмотрел на него. Мальчишка, лет десяти, конопатый, с вечно разбитыми коленками и въевшейся в пальцы грязью. Смотрит с надеждой. Ждет подвига. Ждет сказки.

— Правда, — говорю. — Но это не самое главное.

— А что главное?

— Главное — остатьсячеловеком, Петя. Чтобы после того, как убьешь, мог петь песни с чистой совестью.

Он не понял. Кивнул и убежал к Зинке, которая все ещё всхлипывала в углу. Ничего, поймет потом. Или не поймет. Может, и к лучшему.

Учительницы тоже радовались. Выполнили ответственное задание. Справились. Одна из них, посмелее, Вера, то есть Вера Петровна, даже поцеловала меня. В щёку. От избытка товарищеских чувств, как, мило покраснев, объяснила она.

Учительницы, одевшись и убедившись, что дети надели каждый своё, не перепутали, повели детишек на выход. Оставаться здесь им не полагалось.

Я проводил их до парадного подъезда. Там, у крыльца, детишек ждали мамы — во внутрь заходить им тоже не полагалось. Но одно то, что дети выступают перед знатными людьми, наполняло их сердца гордостью и радостью — в таком тоне напишут в местной газетке.

Или не напишут.

Увидев меня, мамы заулыбались.

— Спасибо вам, Павел Мефодьевич! Мой-то, Петька, совсем от рук отбился, а тут — поете, смотрите, выступает! Прямо гордость берет! — сказала одна.

— Петька молодец, — сказал я. — Хорошо пел.

— А вы с наградами-то… — Она запнулась, глядя на Звезду. — Герой, выходит?

— Выходит, — кивнул я.

Она перекрестилась быстрым, почти незаметным движением. Чтобы никто не увидел. Но я увидел.

Они, мамы, благодарили меня, будто я невесть что сделал для детей — вывел из горящей школы, или остановил несшийся на них грузовик.

Я принимал благодарность и чувствовал, как внутри ворочается что-то тяжелое, холодное. Не стыд. Стыд я отморозил ещё в сорок первом. Что-то другое. Похожее на усталость. Бесконечную, соленую, как морская вода, усталость от лжи, которая стала правдой, и правды, которая давно превратилась в ложь.

Я попрощался с ребятней до конца осенних каникул. Какая-никакая, а передышка для детей. По дому помогать будут, по хозяйству, ну, и погуляют немножко, «игры на воздухе развивают крупную моторику» — это я «Учительскую газету» читаю. Полезная газета. «Советская педагогическая наука по праву занимает ведущее положение в мире», пишут в ней, и пишут не без основания. В Праге, конечно, я видел гимназии и побогаче нашей Второй школы, и учителя там более образованы, но вот ученики наши — они Зуброво фашистам без боя не сдадут, не ждите. И Чернозёмск не сдадут, и Москву. Ничегоне сдадут.

Я смотрю вслед уходящим детям. Петька Сидоров, обернувшись, машет мне рукой. Я машу в ответ. Не учат сдаваться в наших школах, не тот курс, не то воспитание. Учат брать высоту, даже если высота эта — всего лишь сцена ДК «Карлуша».

Дети разошлись по домам, ведомые матерями. Учительницы тоже разошлись.