Книга Учитель Пения, страница 112 – Василий Щепетнев

Я другое дело. Я не публика. Я артист. И мое место — нет, не в буфете, где, говорят, дают бутерброды с севрюгой, а за сценой. Среди других самодеятельных артистов.

Артистов много, и потому хор Второй школы делит помещение с квартетом балалаечников фабрики ёлочных игрушек «Снежинка» и жонглером артели «Сапоги-скороходы» товарищем Петриенко. Было скучено, было жарко, репетировать и не пытались. Балалаечники, три женщины в сарафанах и мужчина, контрабас-балалайка, с подозрительно знакомым лицом, такие лица встречаются на стендах вокзалов и автостанций, «Их разыскивает милиция», но этого думаю, не ищут. А Петриенко, жизнерадостный тип, ловко жонглировал булавами в уголке.

Помимо меня с детьми были четыре учительницы начальных классов, Варвара Степановна за старшую, а остальные — юницы, после педучилища. И очень хорошо, что были: я ведь выступал ещё и с «Берёзкой» от Дома Культуры, не пополам же разорваться! «Березка» была в соседней гримерке, которую называли «артистической». Там пахло пудрой и валерьянкой. Девушки из ансамбля, Ольга, Света и прочие, щебетали, поправляя ленты на нарядах, но поглядывали на меня с особым, новым интересом. Тот самый взгляд, который я ловил уже не раз сегодня. Взгляд на человека, который, возможно, умрет до того, как состарится, но уже сейчас носит на гимнастерке доказательства того, что жизнь прожита не напрасно.

В гардеробе нас не раздевали, уж не знаю по какой причине. Может, просто вешалок не хватало, может, чтобы с чистой публикой не мешались.

Ничего,курточкам и пальтишкам нашлось место в углу, на стульях. Дети принарядились по мере возможности: белые рубахи и красные гвоздики. Красные гвоздики из бумаги и проволоки, сделанные на уроках труда собственными руками октябрят. Ну, и штанишки темные. И юбки. Белый верх, тёмный низ. Формула, не знающая исключений, от школьной линейки до прощального парада.

Я тоже отказался от интеллигентских замашек, от всяких там костюмов и галстуков. Выбрал армейское. Гимнастерка, галифе, сапоги, начищенные до зеркального блеска, в них видно отражение софитов.

И когда я снял плащ, не мой европейско-буржуазный, а армейский, плащ-палатку, ученики да и учительницы были поражены. Я-то, оказывается, кавалер Золотой Звезды! Как в книге! И ещё ордена, и ещё медали! Варвара Степановна даже всплеснула руками, будто увидела привидение. Для нее, просидевшей всю войну в тылу, заучивая с детьми таблицу умножения и отоваривая карточки, я был живым воплощением хроники, сошедшей с газетной полосы. Юные учительницы смотрели иначе — с опасливым восхищением, смешанным с чем-то педагогическим. Как на ребенка, который играл в опасные игры и чудом выжил.

А уж дети-то, дети — в полном восторге. Петька Сидоров, главный хулиган и разгильдяй, смотрел на меня с открытым ртом. Маленькая Зина Кузнецова, тихая, неприметная девочка, но с ясным голосом, вдруг расправила плечи. Учитель — герой!

Будут непременно спрашивать, сколько фашистов я убил.

Будут. Но не сегодня. Сегодня я велел всем вести себя тихо и примерно. Копить душевную энергию, чтобы потом, на сцене, вспыхнуть ярко-ярко.

Они, кажется, поняли. Во всяком случае, сидели смирно и только пожирали меня глазами. Ну, глазами — пусть. Глаза — это безопасно. Взгляд не оставляет шрамов.