Книга Учитель Пения, страница 111 – Василий Щепетнев

И тут проснулся. Разбудил меня лай Кудлача, а лает он редко. Только если считает, что это необходимо. Кудлач — собака серьезная, под сорок килограммов. Правда, уже в возрасте степенном, но, надеюсь, еще лет пять поживет, может, и больше. Он живет во дворе, несет сторожевую службу, и в дом его пускают только в самые лютые морозы, даже не в дом, а в сени.

Если лает — нужно глянуть. Из дома два выхода, через сени и через кухню. Я, стараясь ступать неслышно, прошел на кухню, где взял кухонный топорик с молотком для отбивки мяса. Вещь из прежних времён. Сейчас свиные отбивные готовят редко, сейчас свиной отбивной называют картошку, отбитую у свиньи в честном поединке. Невесёлая шутка.

Петли двери хорошо смазаны, я приоткрыл её и выскользнул наружу, в тень. Просто ниндзя какой-то. Выскользнул и затаился.

Пять минут прошло. Десять. Слух у меня чуткий, кругом тишина. И я услышал как кто-то за забором пошел прочь. Удаляется. Так и исчез вдали. Я еще подождал, не проявит ли себя мотор «Цюндаппа», но нет, тишина.

Вор? Исключить нельзя,но нужно быть полным идиотом — лезть во двор, где и собака, и злой фронтовик — я. Прибью ведь. Скорее всего, просто прохожий. Бывают такие, гуляющие лунными ночами. Редко, но бывают.

Кудлач успокоился. Я слышал, как он лакал воду из миски, потом залез в будку, поворочался, устраиваясь.

Вернулся в дом и я. Продрог немного, ну, да пустяки.

В своей комнате я подошел к шкафу и потрогал рукав темно-синего костюма. Материал был — приятно гладить. Жил-был себе костюм в далеком зарубежье, а потом кто-то с деловой сметкой привёз его в Советский Союз, привез и сдал в комиссионку. Трофей. Но трофеи имеют свойство напоминать о своем происхождении.

И тут я понял, что меня тревожит больше всего.

Почему я вообще интересуюсь Зарькой? Какое мне, учителю, до этого дела? Положим, Павел Первый считает своим заданием, реальным или мнимым, выявить шпиона, реального или мнимого. И этот шпион может интересоваться секретным объектом. Но причем тогда «элеваторские»?

При том, что элеваторские тоже ищут шпионов. Особенно среди пришлых. Похож ли на шпиона я? На киношного — точно похож. Киношные шпионы и одеваются не по-нашему, и шляпы носят, и музыку любят странные. А в аккордеонах или даже роялях у них радиопередатчики. Стоит такой шпион на сцене, художественную самодеятельность изображает, играет «Светит месяц» на виду честного народа, и в то же время морзянкой передает секретные сведения.

И тут я опять проснулся. Оказывается, поход во двор с топориком мне только приснился. Сон-матрёшка.

Я прислушался. Силантий урчит, Кудлач молчит.

Павел Первый, а ты что думаешь насчёт шпионов и Зарьки?

Но Павел Первый отмалчивался.

Публика сегодня в «Карлуше» не простая, публика особая. Эту фразу я уже слышал. Вчера. Позавчера. И третьего дня тоже. Каждую кандидатуру тщательно изучали, взвешивали, и только потом вручали заветный пригласительный билет. И этот билет потом бережно хранили в семье, как символ причастности к высшему свету — в его нынешней трактовке. Ударники, передовики, орденоносцы, в общем, лучшие из лучших. Случайных людей нет!

Я смотрю на вестибюль со служебного балкончика. Он полон, вестибюль. Пахнет духами «Красная Москва», одеколоном «Шипр», и, совсем немножко, нафталином. Портреты вождя в простенках меж окон, кумач, лозунги. Лица у всех — будто их прогладили утюгом вместе с выходным костюмом. Счастье трудовых будней, отлитое в бронзе натужных улыбок.