Книга Вианн, страница 63 – Джоанн Харрис

– И что же я делаю?

– Хватит притворяться, – с ненавистью повторил он. – Ты и твой горячий шоколад! Ты обращаешься с ним как с ребенком. И, господи помилуй, ему это нравится!

– Неправда, – спокойно возразила я. – Луи мой друг. Я в большом долгу перед ним. И что не так с горячим шоколадом? Все его пьют. Тыпьешь.

– Луи никогда не пил.

Еще одна кривая ухмылка, и я вспомнила, что увидела в нем в тот первый день за завтраком: что-то связанное с женщиной, с ребенком. Луи не единственный, кто чтит эту годовщину. В своем темно-сером костюме Эмиль выглядел в точности как Черный Человек, безжалостный в своей ненависти, своем стремлении выжечь все хорошее.

Мне хотелось сказать: я готовила для тебя. Разве это ничего не значит?Но я была полностью поглощена попытками сохранять спокойствие. Я скрестила пальцы за спиной. Кыш, кыш, пошел прочь.Но он по-прежнему стоял и смотрел на меня, злющий, как осенняя оса. Осы такие злые осенью,говорила моя мать, потому что знают, что скоро умрут. Они чуют приближение холодов. И нападают на существ с теплой кровью.

Эмиль криво усмехнулся.

– Что теперь? Пожалуешься Луи? Скажешь, что старый товарищ считает его идиотом?

Я покачала головой.

– Зачем мне это?

Эмиль пожал плечами.

– Чтобы победить.

– Эмиль, это не война.

– А по мне так она.

Я пожала плечами и снова повернулась к посуде. Мне хотелось сказать ему, что он глубоко ошибается, но зачем? Я ухожу. За моей спиной Эмиль презрительно фыркнул. Я услышала, как он повернулся, чтобы уйти. Повисла тишина.

– Что это? – спросил он.

Он увидел подарок для Луи.

– Я сделала это для Луи.

Он взял камень и разглядывал, как мне показалось, целую вечность. Затем чиркнула спичка и запахло Gitane.

– Ты это сделала? – спросил он. – Для Луи?

Я кивнула, не смея обернуться.

Он осторожно положил речной камень, и я услышала его удаляющиеся шаги.

– Прощай, Эмиль, – сказала я. Но вряд ли он меня услышал.

10

13 октября 1993 года

Сначала я домыла столовую посуду. Затем начистила кастрюли и сковородки, которые использовала, вытерла насухо и аккуратно развесила по местам. Последней я помыла медную кастрюльку Маргариты, в которой готовила шоколад, и повесила обратно на стену. Я больше не притронусь к ней. Как и к ее любимой шумовке, к чугунной сковородке, к разделочной доске, к cassole, к ножам или к mouli. Я оглядела кухню, мысленно прощаясь с раковиной, с плитой, с коробками и жестянками в кладовой, с полкой для специй, уставленной баночками с рукописными этикетками, с видом из открытого окна. На столе появились новые шрамы от неудобного разделочного ножа; след кастрюли, которую я поставила прямо на стол, без подставки; пятно от въевшегося в дерево какао.

Это сделала я,сказала я себе. Это следы моего пребывания.

Луи вернется к пяти. У меня еще полно времени. Наведя на кухне безукоризненный порядок, я вернулась в свою маленькую комнату. Я уже сняла, выстирала и высушила постельное белье и убрала его в бельевой сундук, вместе с детским альбомом. Ветер переменился, принес тепло с материка. Ребенок во мне плачет: «Давай останемся!»

Мать отвечает: «Извини. Нам пора».

Их голоса сливаются в единый голос; мойголос; голос ветра, который бросает меня из стороны в сторону, словно парус, обещающий: посмотрим в следующий раз, посмотрим, что случится в следующий раз,как будто я все еще тот ребенок на скамейке на железнодорожной станции в Сиракузах, рыдающий, несчастный, но уже знающий: когда вещей слишком много, они тормозят, и моя мать наблюдает. Перед уходом я пишу записку Луи и оставляю на кухонной столешнице.