Книга Пять замерзших сердец, страница 57 – Лора Манель

– Катрин, я взял на себя ответственность за случившееся, сделай то же самое! Почему ты не сознаешься?

На мгновение все в зале суда замирают. Возможно, наступает переломный момент процесса. Я мысленно умоляю Катрин молчать. Ни в чем не признаваться. Она не может быть виновна и не должна, уступив мольбам бывшего любовника, брать на себя ответственность за гнусное преступление. Она ведь не откажется от чести и жизни? Мне хочется крикнуть: «Не-е-ет!» – но я молча смотрю на профиль дочери.

– Скажи им, что ты убила Беа! Скажи! – сквозь слезы умоляет Жиль Лансье. – Ты должна нам эту правду. Мы сможем оплакать ее, только получив ответы на вопросы! Ты забрала у нас Беа… Так имей смелость признаться! Умоляю…

Жиль Л. не добавляет «во имя нашей прежней любви», но это подразумевается. Он только что признал, что был влюблен в Катрин.

Время словно бы застыло на мгновение, все присутствующие смотрят на любовников, и я тоже смотрю – как посторонний, как зритель в зале кинотеатра ударную заключительную сцену фильма. Наступил кульминационный момент процесса.

Председатель суда обращается к Катрин:

– Мадам Дюпюи, вам есть что ответить месье Лансье?

Я вдруг пугаюсь: что, если его вмешательство погасило порыв моей жены сказать правду? Разве она не собиралась ответить по собственной воле? Вдруг она теперь решит промолчать? На мгновение я перестаю понимать, чего хочу, чтобы Катрин продолжила упорствовать или призналась… На месте этого человека – странно, что я могу представить себя на его месте! – я ждал бы признания. Таким образом, я хочу, чтобы моя жена призналась. Чтобы все узнали правду, чтобы все закончилось. Я ведь уже ее знаю. Мне нечего узнавать. Но я думаю об Анаис, встречаюсь с ней взглядом. Глаза дочери говорят: «Она не может признаться». Отсюда следуют две вещи: Анаис не в силах даже мысленно допустить, что ее мать виновна; Анаис не хочет, чтобы Катрин признавалась, даже если она виновна. Признаться – значит отречься. От свободы, от нас… Бросить нас, предать нас. Она не может признаться. Ради нас…

Катрин подходит к микрофону. Люди за нашими спинами затаили дыхание.

– Я… да… это я… убила Беатрис.

Зал потрясен. По рядам пробегает ропот, и председатель суда не грозится удалить людей из зала: никто не может остаться равнодушным к этому воплю отчаяния, разве что адвокат противной стороны, получивший неожиданный шанс выиграть дело. Катрин сказала правду, и законнику не придется доказывать ее вину, выбиваясь из сил.

Она это сказала.

Я оцепенела. Сердце останавливается.

Я смотрю на Катрин и на этот раз точно знаю, что потеряла сестру.

Слова Катрин доходят до меня через несколько секунд: я их не услышала, они проникли внутрь меня, как пули. Моя дочь призналась, и я как будто нырнула в ирреальный мир. Эта не может быть правдой. Моей первой мыслью было: она лжет, говорит так, чтобы угодить любовнику. Она без ума от него и даже готова взвалить на себя ответственность за преступление, которого не совершала. Она жертвует собой ради него у нас на глазах.

У меня вырывается утробный вопль:

– Катрин! Это невозможно! Скажи, что ты этого не делала!

Дочь медленно поворачивается, смотрит мне в глаза:

– Мама… Клянусь, это правда.

Она устремляет взгляд на председателя суда, замирает на мгновение, потом отходит от микрофона, садится и опускает голову. Земля разверзается у меня под ногами. Жизнь рассыпается в прах. На глаза наворачиваются слезы. Натали накрывает ладонью мою руку. Я не поворачиваю головы, хотя она, возможно, единственная оставшаяся у меня дочь. Только ее я увижу в другой – внешней – жизни, подлинной, а не фантомной, которой мы сыты по горло.