Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 172 – Анаит Григорян

– Ты ведь умеешь читать иероглифы, росиа-дзин-сан? Прочти, что здесь написано.

Александр взглянул на его руку, почему-то не уверенный, что ему стоит смотреть туда, куда он указывал. Две женщины, склонившиеся в прощальных поклонах – их лица были скрыты в тени, а узоры на их кимоно и поясах-оби как будто растворялись в воздухе, сливаясь с окружающим пейзажем.

– Я не очень хорошо разбираюсь в чтении японских имен, Такэхиро-сан, – честно признался Александр.

– Здесь все просто, – отозвался парень. – У тебя получится.

Сдержав вздох, Александр перевел взгляд на могильные камни. Не то чтобы написанное на них стало для него неожиданностью – но именно эта обыденность того, что никак, ни при каких обстоятельствах не могло быть правдой, на мгновение лишила его дара речи, и все, что ему оставалось, – это в молчании смотреть на выгравированные на сером граните иероглифы. В глубоких выемках – там, где скапливалась дождевая влага, – виднелись островки изумрудно-зеленого мха. В изогнутой нижней части иероглифа «ко» – «ребенок» – копошился, натягивая клейкие нити, крошечный паучок.

– Такаги Сидзуко. Такаги Аико, – наконец медленно прочитал вслух Александр, отчаянно пытаясь сообразить, как еще могли бы читаться подобные иероглифические сочетания в именах, но на ум ему ничего не приходило – здесь и вправду все было очень просто. Фамилия, состоящая из знаков «высокий» и «дерево», и имена – «спокойное дитя» и «дитя любви». Никак иначе прочесть их было нельзя. – Но как… как это возможно?..

– Ты, наверное, уже задавался вопросом, сколько лет бабушкам Аико и Сидзуко, – Такэхиро улыбнулся, но улыбка получилась невеселая. – И у тебя никак не получалось сосчитать, верно? Зубному врачу-недоучке не следовало бы говорить подобного банковскому служащему, но я помогу тебе с арифметикой. Наша с Аи-тян прабабушка Сидзуко родилась в двадцать третьем году эпохи Мэйдзи, по западному летоисчислению это был тысяча восемьсот девяностый год. Она прожила невероятно долгую жизнь и умерла, когда мне исполнилось двенадцать и я только пошел в среднюю школу, – в восемнадцатом году эпохи Хэйсэй, то есть в две тысячи шестом году.

– Так ей было…

– Сто шестнадцать лет. Она была самой пожилой жительницей Огаки, ее даже губернатор префектуры приезжал поздравить с днем рождения, а Эн-Эйч-Кей сняли про нее сюжет для вечерних новостей. Аи-тян мечтала о том, чтобы имя бабушки было внесено в Книгу рекордов Гиннесса, но для этого ей не хватило прожить еще каких-нибудь несколько лет.

Не зная, что на это сказать, Александр не отрываясь смотрел на камень, в который была вмурована урна с прахом госпожи Такаги Сидзуко. «Ей больше ста двадцати лет» – вот что у него получилось в прошлый раз в результате примерных вычислений, но он упорно не впускал этот ответ в свое сознание. Если точнее, бабушке Сидзуко было сто двадцать восемь лет, и она помнила императора Мэйдзи – это было невозможно, но всего несколько дней назад она сидела напротив него, ласково улыбаясь и рассказывая про своего отца-коммерсанта и приход в Японию моды на европейскую одежду.

– Прабабушка, все силы отдававшая работе, родила единственную дочь Аико, когда ей уже исполнился тридцать один год. Сейчас таким никого не удивишь, но в десятом году эпохи Тайсё это все-таки было довольно поздно.