Книга Паучье княжество, страница 57 – Мария Понизовская

От голода у Маришки сводило живот. Она сглатывала слюну, пытаясь сосредоточиться на дневнике. Записывала лишь самое нужное – краткий пересказ минувшей ночи в рубленых предложениях с тщательно расставленными знаками препинания.

Вести дневниковые записи их приучила Анна Леопольдовна – выписанная из столицы учительница грамматики. Она была институтка, едва закончившая заведение для благородных девиц и отправленная на практику. Продержалась с полгода, затем её, по одним слухам, пригласили замуж, а по другим – попросили на выход из-за нехватки денег в приюте. Маришке, как и многим, она нравилась. Была мягкой и улыбчивой – совсем не соответствовала остальному воспитательско-преподавательскому обществу. Анна Леопольдовна говорила, что у языка есть история. Что каждая запись, сделанная на нём, была доказательством самого его изменчивого существования.

– Как? Вы совсем не ведёте дневников? Но это же самое что ни на есть живое доказательство того, что вы есть! Что есть язык, на котором вы говорите, – учила она. – Что у вас было прошлое. Что вы были. Вы и ваш язык.

Хоть слухи о причинах её ухода и были разные, но то, что Анна Леопольдовна не прижилась в приюте, являлось скорее фактом. Она не признавала грубости и излишней жестокости. Никогда не ходила на прилюдные порки и даже позволяла себе спорить с Яковом Николаевичем о методах воспитания. Так или иначе она ушла. А дневники, что призывала приютских вести, хранились с тех пор под матрасами у многих – от малышей, едва обученных держать карандаш, до выпускников.

– Понюхаешь?

Маришка не сразу заметила, что Настя протягивает ей платок с табачными крошками. В тот же миг ей сделалось стыдно. Ведь она уже успела отсыпать немного себе из тайных запасов подружки.

– М-м, нет, – Маришка закрыла дневник и убрала его в саквояж.

– Ну ладно, – Настя улыбнулась. – А не хочешь пг'огуляться? На улицу, там так свежо… Мы тихонечко пойдём. Или нога никак?

Ковальчик задумалась.

– Не знаю. Можно попробовать. Я бы хотела осмотреться.

– И тебе нужен воздух, – кивнула подруга. – Здесь совсем душно, а ты такая бледная.

«Едва ли это от духоты», – подумала Маришка, спуская ноги с кровати.

Уже опускались сумерки. Небо над головой наливалось свинцом.

Во дворе усадьбы никого не было. От главных дверей и до чугунного забора, расколотого высокими витыми воротами, шла узкая гравийная дорожка. Приютские впервые ступили на неё только вчера, а Маришке казалось, что прошло уже не меньше недели. Больше вокруг не было ничего, кроме разве что травы. Редкими островками та пробивалась из-под тонкого слоя снега по обе стороны от дорожки: пегая, где-то ещё тёмно-зелёная, но по большей части серо-коричневая, иссушенная октябрьским холодом. А вот за забором не было и её, только белёсая корка в грязных разводах от колёс омнибуса. Насте показалось этонаиболее неприятно-волнующим – тогда ещё на подъезде к усадьбе.

Пустошь за пределами княжеского дома была будто давно вспаханным да так и не засеянным полем, нынче укрытым белым саваном.

– Никогда не видела такой унылой земли, – заметила Настя, когда они подошли к забору.

Впрочем, замечание это не было совсем уж справедливым. Настя, хоть и попала в приют позже остальных – ей в ту пору было лет тринадцать, – всё же была не каких-то там особенно знатных кровей, и мало какие земли могла бы успеть повидать за свою короткую досиротскую жизнь.