Книга Паучье княжество, страница 58 – Мария Понизовская

– Мне здесь не нравится, – сказала Маришка, прислоняясь щекой к решётке.

– Мне тоже, – честно отозвалась подруга. – Но мы… пг'осто ещё не пг'ивыкли, так ведь?

Маришка ничего не ответила.

«Нужно убраться отсюда», – эта мысль, вновь явившаяся ещё в каморке Анфисы, так больше и не отпускала приютскую. Маришка пыталась прогнать её, убедить себя, что бежать-то некуда, что Настя никогда не составит ей компанию, а одной ей не справиться… Пыталась прогнать её, да не получалось.

Вокруг была безликая пустошь. Белёсая, как кость, и такая же мёртвая.

Дыхание Маришки сбилось, сердце застучало быстрее, чем полагается.

Их прежний приют стоял на окраине города. Провинциального – не какой-нибудь там столицы или важного торгового узла. И всё же за частоколом, что огораживал территорию, виднелись дома и магазины, ездили паромобили и повозки. А в небе над головой летали дирижабли. Там была жизнь.

Здесь была пустота.

– И куда подевались все птицы? – Настя задрала подбородок.

– А что им здесь делать? Деревьев-то нет.

– И всё-таки стг'анно.

– Да ну? – фыркнула Ковальчик.

– Маг'ишка, – голос Насти зазвучал резко. – Только попг'обуй опять завести эту шаг'манку, и я уйду в комнату!

Приютская ничего не ответила, продолжая изучать голую землю за забором. Над пустошью лениво вилась позёмка.

Они проторчали во дворе до темноты, неторопливо прогуливаясь вдоль чугунной решётки и обсуждая разные глупости. Вернее, говорила-то в основном одна Настя. Щебетала об Александре, о том, как услышав вчера ночью Маришкин крик, приютский крепко схватил её за руку. И как это было чудесно, но, конечно, приятный трепет в животе мигом прошёл – ведь все они до ужаса перепугались.

Маришка заставила себя подавить обиду, разочарование, хоть те всё же остались вяло грызть её изнутри.

Морозный воздух и глухая тишина вокруг дарили какой-то неестественный покой. Апатию.

«Отсрочку».

Настина по-детски непосредственная влюблённость превращалась во что-то большее. Это сквозило в каждом восторженном слове, слетающем с губ, в блеске, мелькающем в глазах. Маришка её почти не слушала.

Маришка думала. Вспоминала. Пыталась отыскать выход.

В середине Настиного монолога приютская, до белого каления изведённая собственными мыслями, чуть было не завопила: «Давай сбежим?!» Но успела вовремя остановиться – с губ сорвался лишь лёгкий вздох, на который подружка не обратила никакого внимания. Маришка знала – ничего, кроме ещё одной ссоры, это ведь не принесёт.

Настя не верила в умертвие под кроватью. Настя не верила ни во что, что способно было разрушить её привычный уклад.

«И скорее она откажется от нашей дружбы, чем решится поверить», – думала Маришка.

А внутри разрасталась пустота. Дыра. Пустошь.

Пройдя с десяток раз туда-сюда мимо ворот, увлечённые кто монологом, кто невесёлыми мыслями, они наконец свернули за угол усадьбы. В темноту, тускло освещённую лишь несколькими окнами западного крыла.

Должно быть, где-то здесь располагалась кухня, потому что их ноздрей вскоре коснулся запах приправ и жареного лука. Животы обеих тут же откликнулись гулким урчанием, и воспитанницам подумалось, что скорый ужин будет первой хорошей вещью за день.

Маришка всё ещё прихрамывала, но пахучая мазь Анфисы и умело наложенные бинты делали её передвижение куда менее болезненным.