Онлайн книга «Паучье княжество»
|
Мог ли он придумать что-то другое? Плевок скользнул по зеркалу вниз, смешался с мыльной лужицей на умывальнике. «Благонравие. Непорочность– единственное из богатств, доступное любой девице, независимо от её происхождения и толщины отцовского кошелька… – говорили волхвы на уроках Веры и Послушания. – Но утратив его, становится она не просто бесприданницей, как при утрате любого другого… осязаемого богатства. Она становится на шаг ближе к нежити. Становится чем-то сродни сточной канаве. Из неё пьют лишь упыри, псы и бродяги. Тогда как все остальные… привыкли туда опорожняться…» Отражение смотрело на него болотно-зелёными глазами. Злыми, немигающими. С этого дня Маришка Ковальчик станет называться не только Лгуньей и Воровкой. Теперь к ней пристанет кое-что куда более гнусное, куда более прилипчивое– уж в их-то тесном приютском кругу особенно. Потаскуха. Мокошина изменница. «И в этом виноват ты!» Он тяжело выдохнул. «То была просто игра…» Володя повернул вентиль, и в умывальник быстро закапала холодная вода. Он сунул руки под слабую струю и резким движением обмыл лицо. Вновь поглядел в зеркало. С Маришки грязь так просто было не смыть. Её совсем не смыть. – Проклятье! – в последний раз рявкнул Володя, саданув по оловянному умывальнику. Мыльная лужица окрасилась алым. * * * Когда настало время обеда, трапезная гудела, будто осиное гнездо. Обыкновенно за едой мало кто позволял себе говорить в полный голос. А кто позволял, мог получить наказание голодом на весь следующий день. «Когда я ем – я глух и нем!» – вот ещё одно правило, которое приютские воспитанники предпочитали быстро усвоить и безоговорочно придерживаться. Но только не в этот раз. Приютские совершенно позабыли о правилах, которые, казалось, должны были хорошенько отпечататься где-то глубоко на подкорке. – Вы слышали, слышали? – Ну и дела, как же так… – Он её прямо… совсем, что ли? – Маришка потаскуха, и мамка её была потаскухой! Маришка невидящим взглядом смотрела в миску с похлёбкой. Голоса вокруг сливались в единый, неоднородный гул. Тошнотворный, будто тисками сдавливающий голову. Приютской хотелось зажать уши руками и завизжать, да погромче, только бы спрятаться от этого зловещего хора, не слышать его. Но она приказала себе сидеть неподвижно. Ни словом, ни действием не позволить им думать, будто она согласна на этот суд. Несправедливый. Неправильный. Настя, сидевшая рядом, вдруг коснулась её ноги под столом. Невзначай будто бы, совсем легонько. Маришка и не знала, был ли то жест поддержки или случайность. Она подняла на подругу глаза. – Эта похлёбка мне и самой начинает надоедать, да и вкус, согласись, не то чтобы очень пг'иятный, – Настя осторожно улыбнулась, будто выдавала какую великую тайну. Затем придвинулась ближе и ободряюще улыбнулась краешком губ. – Ты же г'асскажешь мне, что случилось? И это было словно пощёчина. Везение Гул. Он мог бы быть чем-то естественным, привычным. Как… Как шепотки на уроках и в коридорах. Паромобили, снующие туда-сюда вдоль забора прежнего приюта. Ропот толпы на ярмарочной площади. Тот и вовсе казался всегда таким знакомым и родным, что лишь дополнял всю ту суету, что творилась вокруг. Был её частью. Таким… уместным её дополнением. Завершением. Его почти незаметно, с ним легко свыкнуться. Смотришь по сторонам на пёстрые: красные, жёлтые, синие – расписные игрушки, горшки и платки. И слышишь вроде бы всё. А в то же время – совсем ничего. |