Книга Кровь Дома Базаард, страница 141 – Дина Шинигамова

Апогей наступал, когда несчастный бросал то, чем занимался, – это могла быть работа или трапеза, отдых и даже сон, словом, любое занятие, – и уходил с того места, где находился, за границы города. Отсюда и пошло название. Пытаться остановить больных было бесполезно, они шли напролом, порой вредя себе, отталкивая близких, цепляющихся за них, ничего не видя и не слыша. Одного мужчину успели поймать и связать – он несколько дней грыз веревки, но ушел; другую несчастную в отчаянии сковали, и она сломала себе руки, пытаясь вырваться. Они всегда уходили в человеческом облике, словно, пораженные болезнью, лишались возможности обращаться.

Безумие было беспощадно и слепо, непонятно и окончательно. Как сам туман.

Поэтому Тито предполагал, что какой-то несчастный мог оказаться где-то здесь, уйдя так далеко от города, что от обреченности его пути делалось жутко.

И все же было что-то в этом видении такое, что не давало Тито покоя. Сосредоточившись, насколько позволяло плывущее сознание, он вновь вызвал в памяти образ неясной тени, не понимая, почему тот кажется ему знакомым.

Гостиная Марет, дверь в которую оказалась открыта ровно на мгновение, пока служанка, принесшая пину и сладости, притворяла ее за собой. Его мать, чопорная и отстраненная, как черный айсберг, стоит у окна, поджав губы, и ее раздражение и недовольство волнами расходятся вокруг – маленький Тито, еще в детской тунике и коротких штанишках, ощущает это так ясно и четко, как будто мать проговаривает свои эмоции вслух, он еще не знает, что его восприятие уникально.

А перед Марет стоит он – неясный силуэт, темная фигура на фоне светящегося блеклым дневным светом окна. Увиденный мельком, он расплывчат и смазан, лишен деталей и даже лица – мужчина стоит спиной, но почему-то в сознании Тито он отпечатывается каленым железом.

До его слуха долетает обрывок разговора, гневно брошенная Марет фраза, словно претензия: «…кажется, глухой», – и Тито понимает, что речь о нем. Мужчина молчит, не успевая ничего ответить, пока дверь открыта, но смесь стыда и гадливости, досады и чего-то похожего на страх позора исходит от него подобно волнам, захлестывающим борта лодки.

Догадка мелькает мгновенно, тут же превращаясь в свинцовую уверенность, – это его отец. Тот, кто, по мнению Марет, не справился со своей задачей, подарив ей не очередного идеального сына, а ущербного детеныша, бросающего тень на все ее потомство.

Тито больше никогда не видел его и даже не знал, как его имя. В отличие от братьев, рано или поздно изъявляющих желание познакомиться со своими отцами, Тито не нуждался в укреплении родственных связей, воспринимая себя как самостоятельную единицу, а не часть социальной структуры. Он не нуждался в поддержке или одобрении, недоумевая, что движет братьями, изредка заводящими неловкие разговоры о своих родителях.

И все же этот образ отпечатался в его памяти, укрепленный там не сыновьей тягой, а почти болезненной привычкой к сбору редкой информации, и вот теперь явился в воспаленное сознание, воплотившись в неясную тень среди бесконечных клубов тумана.

Сглотнув, Тито закрыл глаза, веля себе успокоить разыгравшееся воображение, – если бы по какой-то удивительной случайности тень действительно оказалась его родителем, искра сознания отца отразилась бы в таэбу, пусть даже и затухая в воронке разворачивающегося безумия болезни.