Книга Солнце в силках, страница 124 – Марина Сычева

– Алтаана…

Она оборачивается. Неужели услышала?! Ласково блестят янтарные глаза.

– Табата, – срывается с ее губ.

Табата! Это я, мое имя.

Один за другим, как лучины во тьме, разгораются воспоминания. Слова, нежные прикосновения, сладостная тишина между двумя влюбленными. И вдруг я вспоминаю, чем это кончилось. Боль и отчаяние обрушиваются на меня лавиной.

Тьма приходит в движение, тянет свои смрадные щупальца к ее лицу.

– Это ты во всем виноват. Не уберег, не смог спасти… Слабак, ничтожный слабак, – раздается из тьмы ядовитый шепот.

Нежное лицо Алтааны оплывает, заостряется волчьей мордой. Губы растягиваются в зверином оскале. Янтарные глаза загораются хищной желтизной.

Правда вонзается в меня бесчисленными черными лезвиями:

– Это я во всем виноват. Не уберег, не смог спасти. Ничтожный слабак…

Теплый свет тает, изъеденный мраком.

Сворачиваюсь клубком, истекая ненавистью к самому себе и бессилием, но воспоминание остается: блеск янтарных глаз, полных любви и сострадания.

Зверю не добраться до него, не сейчас.

Пусть напоминает о том, чем я был одарен и что так глупо потерял.

Пальцы так и тянутся к тетиве, поблескивающей медью. Тураах перебирает ее пальцами, гладит. По ладоням разливается тепло.

Лук лежит на коленях, маленький и словно затихший. Вовсе не похожий на грозное оружие, ранившее Умуна.

Или это потому, что не сияет на древке острие стрелы?

Бэргэн удивлялся своему поступку: где это видано – бросить оружие, метнуть тому, кто даже поймать не в силах… Еще и забыть про зажатую в кулаке стрелу. И себя обезоружил, и Тураах защиты никакой. Без стрелы лук – гнутая палка.

Однако стрела была. Чем больше Тураах размышляла об этом, тем сильнее крепла уверенность: не силой удаганки эта стрела была соткана, а тем, что крылось в рыжей тетиве.

Любовью Алтааны.

Молчаливо высились над удаганкой едва освещенные стены урасы Табаты. Даже прогоревшие в камельке угли не трещали. Тураах вслушивалась в тишину, размышляла.

Три ночи прошло с тех пор, как они вернулись в озерный улус. Три ночи и три дня пряталась она в урасе, боясь принять решение.

Они ждут. Дважды наведывался к стоящему на отшибе жилищу Тимир, нерешительно топтался во дворе.

Алтаана приходила каждое утро, а потом еще в сумерки. Стояла на морозе, кутаясь в теплую доху.

Даже Суодолбы появлялся однажды, неведомо зачем.

Конечно, Бэргэн им рассказал все, что видел и о чем догадывался, но решать все равно ей, Тураах.

И это решение пугает.

Приговором звучат в ушах слова старой юкагирки: «Поглотит Умун его силу, тогда держись, не будет больше живого там, где появится Неведомый! Убить надо, обоих».

Спорит с жестокой правдой юкагирки сердце Тураах, вторя другим словам старухи: «Любовь – великая сила». Едва уловимым гудением соглашается с ней теплая тетива под пальцами.

Любовь… Тураах знает: Алтаана себя не пощадит ради Табаты. Знает, но не может просить ее об этой жертве. Не угадаешь, сработает ли? Если нет, ляжет на совесть удаганки гибель и друга, и его возлюбленной… А может, и гибель всего живого в округе.

А что делать с собственным сердцем? Неспроста же приближение Тимира оно угадывает, заходясь в груди взволнованной птицей, задолго до того, как ухо уловит скрип снега под его ногами?

Тураах закрывает глаза. Долго эта мука тянуться не может. Нужно решаться.