Книга Солнце в силках, страница 122 – Марина Сычева

Бэргэн оглядел ее одинокое жилище. Две лавки вдоль стен, жарко натопленный очаг да котелок над ним. В котелке булькало такое же серое, как сама старуха, варево. «Грибы!» – понял охотник и сморщился: в его народе такое не ели.

– Очнется! – проворчала старуха, отходя от Тураах. – Здесь останетесь сколько надо, охотнички. Тень моего старика русоволосая женщина на одну больше чем шесть зим назад съела[44], так что крайняя лавка пуста. Похлебкой накормлю, а вот собаку вашу сами ищите чем кормить. У меня запас небольшой, а еще долгую ночь[45]коротать.

– И на том спасибо, бабушка, – благодарно отозвался млеющий от жары Бэргэн.

Старуха кивнула и, не обращая больше внимания на гостей, уселась к огню, зашептала что-то себе под нос.

Веки Тураах чуть заметно дрогнули, но охотники, тихо переговаривающиеся между собой, этого не заметили. Зато старуха заметила. Опомнилась, зашевелилась, перекатываясь с бока на бок.

– Что ж это вы, охотнички, расселись? Хорошо на чужих харчах живется-то? – забубнила, обращаясь к Бэргэну. – Руки сильные да умелые, ноги крепкие, луки тугие. Гонку со стужей, с волками снежными, выдержали, отоспались, отъелись, теперь подсобите-ка старухе, давно у меня лабаз к землице на одну ногу кренится, да и пустоват, однако. Мужской руки-то в хозяйстве не хватает.

– Что ж ты молчала, бабушка, – удивленно отозвался Бэргэн. Три дня старуха словно и не замечала охотников, только куталась в тряпье, подбрасывая то и дело полешки в очаг, да варила раз в день похлебку, щедро сдабривая ее грибами. Охотники морщились, но ели. А тут вдруг помощь ей потребовалась.

– Хорошему мужчине бабья указка и не нужна, глаз сам непорядок подмечает, – усмехнулась старуха.

– Сделаем, бабушка, – отозвался Сэргэх, поспешно натягивая на ноги торбасы. – И правда, засиделись мы.

Бэргэн усмехнулся, глядя на обрадованного друга. Ему и самому надоело уже пухнуть без дела, да в чужом доме же распоряжаться не станешь.

– Так-то лучше, охотнички. Поработаете на славу, а я, глядишь, откопаю в своих запасах что посытнее грибов, – запричитала старуха, выпроваживая охотников. – Да не осторожничайте: улеглась поземка.

Едва за ними закрылась дверь, старая юкагирка перекатилась к лавке, склонилась над Тураах и хитро прищурилась:

– Очнулась-таки, воронье племя. Вижу, что очнулась. Теперь говорить будем.

– Давно это было, не хватит ладоней[46]всех юкагиров, чтобы счесть, сколько зим прошло с тех пор, – старуха пожевала губами. – Коротка память на юге, у твоего народа, раз забыли то, чего забывать бы не стоило. Жил на свете шаман. Сильный, три мира, соединенных могучей рекой, исходил, всех абаасов разогнал. Долго они в его владения потом носа не казали. Сильный, но гордый. Там, где гордость пускает корни глубоко в душу, нет места мудрости. Одного боялся глупый шаман – смерти. Так боялся и так гордился своей силой, что решил нарушить извечный порядок жизни – обмануть смерть.

Тураах поежилась: даже в жарко натопленном чуме пробрал ее озноб от одной мысли о том, чем обернулась такая затея.

– Не знаю, сам ли нашел способ, подсказал ли кто. Да только стали в улусе погибать юноши, страшной смертью, мучительной, выгорать дотла. Сначала изредка, потом чаще и чаще. А шаман все жил, хоть и срок жизни человека давно истек. Он жил, а душа его, подпитанная чужими жизнями, чернела от гнили. А потом… Нашелся некто – говорят, отец одного из погибших юношей, кто раскрыл тайну шамана. Нашел древо его жизни, искореженное, сочащееся ядом ненависти, поднял народ свой против злодея. Заколотили люди шамана в арангас и сожгли заживо вместе с деревом. Да только не был уже шаман человеком – и жизнь от него отказалась, и смерть не приняла. Слышали люди, как скребется и воет Неведомый в своей могиле. Собрались тогда белые шаманы со всей округи и заговорили могилу. Так и остался он, Умун, Неведомый, заточенным в арангасе. Крепко держала его сила ойуунов, не живого и не мертвого, в деревянном коробе. Но всему конец рано или поздно приходит. В свой черед умерли ойууны, стали их ученики собираться у арангаса на обугленном дереве, повторяя защитные речи. Потом и их взяла смерть. Поблекла память о тех страшных событиях. Прогнил деревянный короб могилы, разметал ветер слова древних алгысов, ослабли цепи. Выбрался Умун из своей могилы-тюрьмы и снова стал искать себе жертву-юношу, чтобы возродиться. Нашел ли, а? Как думаешь, удаганка?