Книга Солнце в силках, страница 132 – Марина Сычева

Только бы янтарные глаза остались с ним до конца.

Иногда сквозь рев бушующего мрака Табате слышится звенящий голос Алтааны. Он ловит его мелодичный перезвон: воспоминания живут в нем, раз есть глаза, почему бы не быть голосу?

И все же странно: голос доносится снаружи, а не здесь, внутри.

Табата вслушивается в гудящий мрак, как слушают треск самого злого мороза из теплой юрты. И вдруг вместо мелодичного голоса Алтааны тьму разбивает другой, грому подобный рык, почти выплевывая его имя:

– Табата-ойуун! Если твою душу не поглотил Умун, если ты жив еще, как утверждала Алтаана, слушай! Она шла к тебе сквозь мрак и холод, она верила в твою любовь! А ты позволил тьме растерзать ее!

Все это Табата знает и так. Да, он виноват. Страшно виноват. Но обвинения, брошенные кем-то неведомым, чужим, причиняют боль.

Кто ты, чужак, знающий, что я сделал и чего не сделал?

Что тебе до меня и до Алтааны?

– Так знай же: она дышит! Алтаана жива! Но тебе она не достанется! Она будет моей!

Жива? Слово бьет под дых, вышибая воздух. Что это, злая насмешка? Очередная уловка Умуна? И все же рев чужака воскрешает в душе Табаты надежду.

Ойуун бросается сквозь мрак на голос: убедиться, увидеть своими глазами.

Свет ударяет в привыкшие к непроглядной тьме глаза, ослепляет. Но Табата замечает гороподобную фигуру кричавшего. Абаас! А в длинных, бугрящихся мышцами руках абааса – Алтаана. Лицо бледное, почти бескровное. Глаза закрыты. Ветер треплет непривычно короткие медные волосы, позволяя лучам заходящего солнца путаться в них.

Мир выворачивается наизнанку, делая возможным совершенно невозможное. Нет, делая невозможное действительностью.

Абаас разворачивается и несется по льду, уносит Алтаану прочь. Снова. Как тогда.

Нет, Табата не может вновь ее потерять!

В нем вскипают сила и гнев, поднимаются могучей волной, заставляя встать на дыбы оленя, в чьем теле заключена его душа.

Вдруг грудь пронзает что-то холодное и острое. Вспарывает шкуру и мышцы, стремится добраться до сердца.

Табата кричит, и тут же на него обрушивается второй удар, но уже изнутри. Не готов Умун так просто отпустить того, кого почти поработил.

Жжется! Как же жжется!

Волна надежды и любви сметает мрак, заставляет его скукожиться, отступить на задворки души, выпустив Табату из своих цепких когтей.

Проклятая девчонка! Как она оказалась здесь?! Как вырвалась из загребущих лап Кудустая? Нужно было удостовериться, что она погибла. Или убить ее раньше. Неужели такая глупость – любовь – разрушит выверенный план Неведомого! Не бывать этому!

Тело оленя сотрясает удар. Умун чует боль, слышит треск раздираемой плоти. Но что такое муки тела для того, кто давно уже не жив? Зато ойууна боль захлестывает, открывая его сознание для тьмы.

И тьма не заставляет себя ждать. Всей ненавистью Умун обрушивается на Табату, вцепляется в его разум, подминает под себя.

И натыкается на черные глаза удаганки.

Ты! Это все ты, выкормыш Черного Ворона! Это твоих рук дело! Путалась под ногами тогда, несколько зим назад, и теперь мутишь воду! Кто еще, как не ты, мог вызволить Алтаану? Притащить ее сюда, дать ложную надежду на то, что ойууна можно спасти?

Ложную! Не вытравить меня из его души, тьма глубоко пустила корни: я часть Табаты, его темная, оборотная сторона.