Книга Солнце в силках, страница 36 – Марина Сычева

Табата неохотно открывает глаза. Напротив него на корточках сидит Тураах. Черные косы треплет ветер, раскосые глаза сияют. От нее пахнет тревогой – и жареной рыбой. Табата раздраженно морщится:

– Чего тебе? – Резь в животе возвращается. Табате не терпится снова вернуться в темноту, уравновесив ею голод.

– Завтра начнется охота, важный день… Я…

Испуганная резким и неприязненным тоном друга, Тураах говорит несмело. На коленях у нее лежит какой-то шнурок. Запах тревоги усиливается, но Табату терзает не он, а пропитавший платье Тураах, поутру помогавшей матери на кухне, жирный аромат еды. Терпеть становится невмоготу.

– Уходи, – чеканит Табата. Холодный тон бьет сильнее, чем ненависть или ярость. Медленно-медленно Тураах поднимается, обхватывает себя руками, словно это поможет унять рвущуюся наружу тоску. Шнурок соскальзывает с ее колен и глухо ударяется о землю. Тураах бросает взгляд на старательно собранный оберег, лежащий в пыли, всхлипывает и бросается бежать.

Табата закрывает глаза, снова сматывает боль в клубок и замирает.

Нарыяна сидела на мягких шкурах, поглаживая округлившийся живот, и тихонько напевала колыбельную. Зародившуюся в ней жизнь она представляла как спящего младенца, окутанного дохой из светлой шерсти. И в этом нерожденном ребенке она находила утешение. Тураах у Нарыяны отняли жестокосердные духи, заманив в неведомые миры. Плеск тьмы в глазах, беззвучные движения губ, крики по ночам – ужас сковывал Нарыяну каждый раз, когда в лице дочери проступали чужие, слишком взрослые черты. К чему лукавить – она сторонилась дочери, старалась как можно реже оставаться с ней наедине.

«Бах!» – грохотнуло что-то во дворе. Встревоженная, Нарыяна поднялась на ноги и шагнула вперед. Полотно, завешивающее выход из юрты, тяжело колыхнулось, и в юрту ввалилась растрепанная и перепачканная Тураах. Выбившиеся из кос черные пряди падали на лицо, за паутиной волос влажно сверкали бездонные глаза. Тураах остановилась на пороге и обвела полубезумным взглядом родные стены, устремила темные колодцы глаз на мать и качнулась вперед.

Нарыяна безотчетно отступила, прикрыв руками живот. Тураах замерла, не закончив движения, руки упали плетьми. По щеке скатилась крупная капля, прочертив влажную дорожку.

«Что я делаю! Она же плачет!» – опомнившись, Нарыяна протянула к дочери руки, но сиюминутный испуг матери не укрылся от Тураах.

Она издала булькающий всхлип и выскочила вон.

– Да простит меня светлая Ан Дархан хотун, мать всего живого! – Нарыяна закрыла лицо руками и, опустившись на постель, зарыдала.

Мерно шелестят сомкнувшиеся над крышей уутээна кроны деревьев, утопая в закатном зареве. Силятся убаюкать прячущуюся в домике девочку. Свернулась клубочком прямо на земляном полу. Не спит, смотрит в никуда, а по щекам катятся слезы.

Меняется свет, удлиняются тени, растекаются ночным мраком по миру.

А она все глядит в пустоту, пока не проваливается в страшные видения.

Солнце кровавилось на западе. Между стволов клубилась тьма, тянула свои мерзкие щупальца к Тураах. Где-то тревожно граяли вороны.

Ощутив присутствие, удаганка обернулась. Бэргэн. Остекленевшие глаза, недобрая усмешка на залитых кровью губах. Тураах опустила взгляд и вскрикнула: из его распоротого живота свисали кишки. Бэргэн рассмеялся. Лицо его оплыло, черты исказились – и вот это уже не Бэргэн, а Тыгын, щуплый паренек, едва примкнувший к охотникам. Только глаза прежние – стеклянные. Миг – и перед удаганкой Сэмэтэй, вся правая щека охотника разодрана до кости, но старик смеется, сверля испуганную Тураах взглядом.