Книга Солнце в силках, страница 37 – Марина Сычева

Лица зыбились, сменяли друг друга: Сайыына, Тимир, Алтаана, Чоррун. Все до единого – мертвые.

Сердце болезненно сжалось – роняя алые слезы, к Тураах протянула окровавленные руки мать.

– Это твоих рук дело, – произнес знакомый голос, и мертвецы исчезли как не бывало.

Из мрака проступили очертания обугленного дерева. На нижних ветвях – грубо сколоченный арангас.

За его прогнившими стенами копошилось и скреблось так, что голые сучья дерева ходили ходуном. Вдруг раздался оглушительный треск, и из крышки арангаса высунулась рука. Узловатые пальцы сжимались и разжимались, тянулись к удаганке. Под ногтями чернели грязь и запекшаяся кровь.

Тураах отпрянула и налетела на кого-то. Обернулась.

– Это ты виновата, – не своим голосом прошипел Табата. За его спиной толпились мертвецы, вперив в удаганку белесые глаза.

– Ты виновата… – эхом отозвались они.

Мертвецы качнулись и двинулись на Тураах. Она попятилась – и вдруг очутилась на лесной прогалине.

Алая от крови земля, сломанный охотничий лук на камнях и – ни души.

– Будь проклята эта охота! – прогремело в вышине.

Розоватый свет проникал через многочисленные щели, заливал уутээн. Снаружи мерно шелестели зеленые кроны осин, подернутые желтизной.

Сон. Всего лишь сон. Тураах села, провела руками по лицу. Неживые глаза матери, окровавленная земля, царапающий стены прогнившего арангаса мертвец, Табата…

Могут ли видения удаганки быть только снами?

Тураах выбралась через прореху в крыше уутээна и посмотрела на восток. Между стволами на розовом полотне неба заплясал пламенный бок солнца.

– Да ведь сегодня начнется большая охота! – Тураах спрыгнула на землю и помчалась в сторону улуса. Нужно предупредить Табату.

Брякнули накладки на кафтане наставника, прогоняя страх. Только на губах остался его легкий привкус. Тайах-ойуун тяжело поднялся с колен – ярко-оранжевый кругляш солнца, угодив в ловушку, забился в ветвистых рогах шаманьей шапки. Земля загудела, откликаясь на низкое пение Тайаха и ритмичные удары в бубен. Повинуясь мелодии, в животе у Табаты задрожала до предела натянутая тетива.

Обмакнув тонкие полосы кожи, венчавшие колотушку, в воду, Тайах двинулся вокруг Табаты посолонь. Ритм, отбиваемый ойууном, то замедлялся, то переходил в бешеную скачку. В перерывах между ударами шаман взмахивал над головой ученика поводьями колотушки, орошая лицо Табаты ледяными каплями.

Задрожав глубоко в горле, пение стихло, и Тайах-ойуун севшим, надорванным голосом заговорил слова посвящения. Табата вторил ему.

Когда вставшее солнце из оранжевого стало белым, ойуун с силой ударил в бубен: гулкий звук заполнил мир, достигнув и неба, и подземных глубин. Тайах снял с ветвей росшего рядом тополя белое одеяние, накинул его на Табату, затем увенчал его голову ритуальной шапкой с аккуратными рожками молодого оленя.

– Встань, ойуун Табата! – торжественно произнес он. – Пора произнести первый алгыс.

Дрожащими руками приняв пахнущий свежим деревом бубен и маленькую колотушку, поднялся с земли Табата-ойуун.

Тыгын переминался с ноги на ногу в строю охотников – и очень гордился этим. По правую руку от него стоял Бэргэн. Гибкий и сильный, вечно улыбающийся, Бэргэн слыл бесстрашным охотником. В улусе рассказывали, что уже на пятнадцатой зиме он спускался в берлогу за тушей убитого медведя[28]. Тыгын выпрямился, стараясь повторить позу Бэргэна. Увы, до жилистого охотника низкорослому и щуплому Тыгыну было далеко.