Книга Солнце в силках, страница 45 – Марина Сычева

Тураах направилась в чащу. Со дня возвращения охотников в улусе она не появлялась, даже на похоронах не была. Впрочем, Тураах и не звали. Она часами пропадала в лесу. Искала ответы, раз за разом пыталась пробиться сквозь кровавую пелену, скрывавшую злополучную поляну от взгляда. Найти следы медведицы и ее медвежонка не получалось. Растворились. Сгинули. Словно никогда их и не было.

Тураах подозревала: разъяренная самка не была живым существом. Морок. Абаас. И все же отправила Серобокую облететь лес: не окажутся ли птичьи глаза зорче шаманьих.

Выйдя на знакомую, облюбованную еще прошлой осенью полянку, Тураах опустилась на непрогретую землю. Выровняв дыхание с ритмом леса, устремила внутренний взор в чащу.

И ухнула в кровавую пелену. Ни тропы, ни шорохов леса, даже шагов не слыхать. Только злая воля и ощущение пристального взгляда в спину.

Тураах брела в кровавой дымке, вне времени, вне мира. Расступись, пелена, впусти на место гибели охотников!

Удаганка знала: не впустит, ей достанутся только крики и ужас. Яростный рев, хруст костей и крики боли – раз за разом. Знала, но это все равно заставало ее врасплох, сердце все равно ухало в пустоту.

Туман не расступался, но память Тураах воскрешала виденное. Ужас в стекленеющих глазах Тыгына. Ярость Сэмэтэя – прикрытие для боли. Она вспоминала, и страх заставлял каждый волосок на теле вставать дыбом. Где тут искать ответы, когда все внутри рвется: беги прочь. Удаганка прикусила губу сильно, до ржавого во рту – и ее выбросило из кровавого тумана на лесную поляну.

Она сжалась, стараясь унять дрожь и совладать с подступавшими слезами, но ощущение опасности не пропало. Тураах всем телом ощущала полный ненависти взгляд. Не тот, ставший привычным, взгляд желтых глаз. Другой.

– Снова готовишь кровавый пир, удаган? Одного тебе мало было? – голос Табаты был непривычно холодным и жестким.

Не заметила. Не учуяла его приближения. Слишком глубоко ушла в красный туман, провались он пропадом! Превозмогая тяжесть чужой, навалившейся на плечи силы, Тураах поднялась.

– О чем ты, Табата? – она уже все поняла. И это понимание ошеломило куда сильнее, чем давление силы ойууна. Бывший друг, разделявший все проказы и наказания, был уверен: смерть охотников на ее руках.

– Не смей притворяться, что не понимаешь!

Воздух искрил от ненависти, она окутывала Табату, словно кокон. Стена. И глаза у Табаты бешеные.

Слова не помогут. Бесполезно.

Она потянулась вперед, кинулась всеми своими помыслами к Табате. Стрелой разрезала звенящий воздух.

– Не я! Я пыталась предупредить! Помочь! – беззвучно кричала Тураах, отчаянно бросая в ойууна воспоминания. – Вот, вот, смотри: вещий сон; я бегу к тебе, задыхаясь, а потом… решаю повременить; вот жду, выглядываю тебя, Табата, после алгыса, но ты исчезаешь; вот слежу за охотниками глазами сестер-ворон, но не успеваю, не успеваю вмешаться… Вот она вся я, перед тобой, как на ладони! Бери мою память, ну смотри же! Смотри!

Преграда, окружавшая Табату, не поддавалась. Тураах билась в невидимую стену, раздирая душу до кровавых ссадин. Открылась, как никогда и ни перед кем не открывалась. Табата был глух и слеп. Он видел перед собой врага.

Тураах, уже почти безнадежно скребущаяся в стену (пусти меня! пусти!), уловила сгущающуюся тьму в глазах ойууна. Отпрянула почти в тот же миг, когда обкусанные губы Табаты выплюнули: