Книга Солнце в силках, страница 47 – Марина Сычева

Чоррун очнулся, обвел помутневшим взглядом толпу. Заметив Табату, он шевельнул рукой, подзывая. Заговорил:

– Медведица… не она. – Табата подался вперед, ловя едва слышный, свистящий шепот. – Не Тураах… Это…

Табата вслушивался, всматривался в движения побелевших губ, но последняя фраза потонула в хрипе. Глаза Чорруна закатились, он потерял сознание.

– Что он сказал? – визгливо переспросила Сайыына. – Тураах? Она, что ли, кузнеца пришибла?

– А ну разойдитесь! – Тимир растолкал собравшихся и замер, увидев мастера. За его спиной столпились побледневшие подмастерья. Тимир и сам стал белее снега, но слабины не показал. Закусил губу и взялся приказывать. Работа закипела: тяжелый ствол аккуратно подняли и сдвинули в сторону, бесчувственного Чорруна осмотрели, перевязали и на наскоро собранных носилках понесли к улусу.

Толпа потянулась следом. Отовсюду неслись домыслы, то и дело звучало имя Тураах, но она не прислушивалась. Привыкла. Плелась в хвосте бесформенной толпы, не обращая внимания на бросаемые украдкой взгляды односельчан.

Табата брел впереди, прихрамывая на одну ногу и не замечая еще кровящую рану от скулы до виска.

Дохсун. Тыгын и другие охотники. Кузнец.

Куда ни шагну, везде смерть. Смерть и кровь.

И не поймешь, они идут со мной рука об руку или опережают на шаг.

За что, светлый Юрюнг тойон[30]? Что я сделал не так?

И что пытался сказать Чоррун?

Медведица… не она. Не Тураах… Это…

Чье имя шептал кузнец?

Если не Тураах (Табата поверил сразу, не столько словам, сколько глазам Чорруна), то кто?

Лицо кузнеца, выцветшее от боли, стояло перед взором Табаты. Бескровные губы медленно разжимались, едва растягивались, снова расходились, но не рождали звука. Табата всматривался. Силился повторить движение, но не понимал, что за слово – имя? – тот пытался произнести.

Чем дольше Табата думал, тем острее ощущал: имя было знакомо. Что, если это было его имя? Та-ба-та. Что, если кузнец хотел обвинить его?

Был бы рядом наставник Тайах, он бы понял. Помог. Но наставник ушел перед рассветом и не объявился. Точнее, Табата не дождался его. Страшная догадка и ненависть гнали действовать.

Ненависть! Вот в чем вина Табаты. Ойуун должен быть беспристрастен. Табата же позволил чувствам взять верх над разумом. Не отдайся он ненависти, не набросься на Тураах так необдуманно, Чоррун был бы цел.

Чей удар сразил кузнеца: его или удаганки, – неважно, первопричиной все равно были действия Табаты.

– Это Тураах, поганая девчонка! – донесся озлобленный голос.

– Пригрели на груди змею! Надо было гнать ее взашей!

– И медведица ее рук дело, точно вам говорю! – выкрикнул один из охотников.

– Но почтенный Тайах-ойуун говорил: она слаба для этого! – возразил кто-то.

– Ошибся старый ойуун, и мудрые ошибаются! – говорил горячий Эркин, сын Сэмэтэя. – Где он, кстати?

– Чорруна врачевать пошел, – неуверенно ответили из толпы.

Табата огляделся. Он сидел у стены хотона среди бушевавшей толпы. Рогатая шапка валялась рядом.

Разговор, видимо, шел долго: солнце, словно впитавшее в себя кровь Чорруна, уже клонилось к закату. Вестей из кузницы не было. Томительная неизвестность заставила людей громоздить догадки и слухи друг на друга.

– Что делается, так ведь и до детей дойдет! До наших детей! – плачущим голосом причитала одна из женщин. – Выносила Нарыяна нам на беду абаасова выродка!