Книга Солнце в силках, страница 50 – Марина Сычева

Эркин растерялся. Он готовился пробиваться в юрту, вытаскивать испуганное отродье абааса, забившееся в щель. Ноздри его хищно раздувались от предвкушения чужого ужаса. Но хрупкая девочка, на две головы ниже самого низкого мужчины, стояла перед охотником и серьезно смотрела ему в глаза. И от взгляда ее мурашки бежали по спине.

Страх заставил Эркина внутренне встряхнуться и озлобиться. А чего он еще ждал от порождения Нижнего мира, способного погубить лучших охотников и силача-кузнеца?! Не обморочишь!

Он перехватил пламенник и подался вперед. С губ его уже почти сорвался разъяренный крик, но неожиданно из тьмы возникло еще несколько фигур.

Незамеченный никем, Умун наблюдал. Крылья его носа трепетали, чуя едва уловимый запах готовой вот-вот пролиться крови. Призрачный, сладковатый запах и торжество пьянили, он нетерпеливо подался вперед, но сыновья Сэмэтэя – нерешительные юнцы! – медлили. Умун видел, как по рядам охотников прошлась волна сомнения. Понимал: затянись молчание еще немного – и все пропало. Нужно подтолкнуть, пока гнев людей не улетучился окончательно.

И Умун, запертый в теле Тайаха, не утерпел, шагнул к остолбеневшей толпе.

Эрхан ощутил, как налилось напряжением тело брата, и, не спуская глаз с возникшей из тьмы девочки, подобрался. Еще мгновение, и брат бросится вперед, а он, Эрхан, последует за ним.

Вдруг до слуха Эрхана донесся металлический перезвон, и из ночного мрака почти вплотную к охотнику выступила рогатая фигура Тайаха-ойууна. Толпа удивленно охнула, но Эрхан, без того молчаливый, только вздрогнул. Охотнику почудилось, что под рогатой шапкой шамана сверкнули волчьи глаза.

Почудилось и схлынуло. Но липкое ощущение опасности осталось.

Тайах поднял над головой руку, словно собираясь вести речь, но замер, не закончив движения. Рыжий свет факелов выхватил из мрака еще одну фигуру, широченную и трехголовую. Абаас!

Толпа в панике подалась назад, но тут же остановилась, разразившись удивленными возгласами.

Невозможно, невообразимо, но в круге света возник вовсе не обитатель преисподней, а дархан Чоррун. Бледный до серости, кузнец почти висел на плече Табаты. С другой стороны мастера поддерживал широкоплечий Тимир.

Время стремительно сочилось сквозь пальцы, опустошая сосуд жизни Чорруна. И, возможно, время Тураах тоже. Поэтому решено было обойтись без носилок. Тимир подхватил кузнеца на руки бережно, словно младенца, и посмотрел на юного ойууна:

– Делай что нужно, – кивнул он Табате.

Легко сказать! Табата не представлял, что от него требуется. Как удержать уходящую жизнь, замедлить ее стремительный бег?

Судорожно сглотнув, шаман ухнул в стальные глаза кузнеца.

Ритуальная чаша, чорон с пробитым дном. Жизнь уходит сквозь рану, все меньше ее в сосуде, зато боли – все больше. Вязкая, жгучая, маслянистая, она все прибывает, вытесняет жизнь кузнеца.

Табата взял чашу обеими руками, закрыл пробоину-рану ладонью. Затем медленно поднес чорон к губам и сделал глоток.

Грудную клетку обожгло болью – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Ойуун отстранился от чаши, судорожно хватая ртом воздух, баюкая затихающую боль. Но ведь в чороне боли стало меньше, а живой воды пусть немного, но больше!

Что ж, коли так, значит, будет Табата глоток за глотком пить твою боль, дархан Чоррун, дарить тебе мгновения жизни.