Книга Колдун с Неглинки, страница 107 – Саша Степанова

— Боже, Мира…

Он поднял голову и долго смотрел на свинью, в ее неподвижные глаза с редкими ресницами.

— Думаешь, оно сожрало Вику? — выдохнула Этери.

— Ты ее глаза видела? Она человек. Это и была Вика.

* * *

— Выглядишь плохо.

— Зато тебе Чертолье на пользу, — бледно улыбнулся Мирон.

Даже сидя в одеяле возле камина, он не мог согреться. Тяжело, должно быть, баннику, если вот так он чувствует себя постоянно.

— Это правда. — Изящно выгибая колени в обратную сторону, Амелия плеснула себе вина и рассматривала теперь фигурки на каминной полке. — Спасибо тебе за подданных. Колян твой особенно страдает, никак не поверит, что выхода оттуда правда нет. И слов нет — бегает, суетится, все «хух», да «хух», забавный такой. Ты бы хоть заглянул, посмотрел, как я живу.

Мирон содрогнулся, будто бы от озноба.

— Как-нибудь, д-да. Обязательно. Мне помощь твоя нужна.

Амелия фыркнула.

— Само собой! Позвал бы ты меня просто так, на бокальчик. Что, у кого-то лишний язык образовался?

— Наоборот. Есть один человек. Хороший. Меня спас, Этери, Павла… И много кого еще, кто никогда не попадет в тот дом. Этот человек знает, что на самом деле там произошло. Но не может рассказать. Ты видела Марту.

— Ту девочку, которую твоя енотиха только что увела на качели?

— Да. Мне ее подбросили. Пришла женщина, попросила найти Вику, а потом исчезла. Марта осталась здесь и уверена, что мама в командировке. Вот только ее маму превратили в свинью. На камине фотография, глянь.

Амелия двумя пальцами приподняла замызганную бумажку, изъятую у Афони.

— Это вроде и есть Марта.

— Ну да. Рядом с матерью. Ее зовут Вика. Она ко мне приходила — и ее я искал.

— Мира, прости, я запуталась.

— Да я и сам поначалу… — Он протянул руку, и Амелиявложила в нее бокал. — Только когда фотку увидел, щелкнуло: когда Вика привела ко мне Марту, она уже была неживая. Мне, говорит, сложно будет снова приехать… Но она мне все подсказала! Про Сандуны. Про зубы. Только про сало я так и не понял — кто им кого кормил?..

— Умеешь ты заинтриговать, конечно.

— Ща будет еще интереснее.

Афоня, отмытый и переодетый в чистое, сидел в «бальном зале» на том самом месте, где умер Саша, — отчего-то только оно во всем доме-яйце не ввергло его в ужас. Внезапно он оказался совсем юным, голубоглазым, с тонким вытянутым лицом и льняными волосами. Амелия взглядом спросила: «Уверен?» — и Мирон кивком ответил: «Да».

— Ты заслуживаешь слов.

— Можешь говорить, — подсказал Мирон, потому что сам Афоня на чудесное обретение речи никак не отреагировал.

Тот посидел, пошлепал губами, а потом ткнул пальцем в Амелию.

— Чорт! С рогами! — И захихикал припадочно.

Амелия шумно, яростно выдохнула. Как бы не передумала: откушенный язык ни один шорник назад не приставит. Мирон поторопился:

— Расскажи про Вику!

— Вика… Зубы мне выправила. — Снова смех этот кретинский. — И пришла меня спасать! Жалела. Фото свое подарила. Угрожала, что расскажет про нас. Она хотела меня забрать. В Москву. Она думала, я там раб. А потом сальца поела, занемогла и через ночь черной чушкой обернулась.

Той ночью, видимо, Вика и всучила ему Марту. Умирала, а дочь не бросила. Мирон глянул на Амелию, и выражение ее лица ему не понравилось.

— Что за сальце? — скривилась она.

— Особливое. Черной чушки, что до нее была.