Книга Колдун с Неглинки, страница 91 – Саша Степанова

* * *

Внутри Сандуновские бани напоминали расписную шкатулку: золотые колонны, лазурь на стенах, шахматная плитка и аромат мыла, все вокруг небольшое, но уютное. Время здесь словно остановилось — и невольно хотелось замедлиться тоже.

Мирону выдали халат, простыню и полотенце с вышитой эмблемой бань, и он прошел в готический зал. Заказал чай и не спеша разделся. Посетителей оказалось мало, в основном пожилые — должно быть, проходили по льготному тарифу. Атмосфера, что и говорить, благостная.

Глотнув таежного чая — заварник подогревался небольшой свечкой, чтобы содержимое не остывало, — Мирон двинулся в мыльную. Никаких странностей не обнаружил и под взглядами каменных львов наконец решился.

Люди из парной выходили красными, но живыми, довольными даже. Нахлобучив дурацкую шапку, Мирон коротко поклонился, пробормотал: «Хозяюшка банюшки, позволь попариться» — и решительно шагнул в пекло.

Кроме него, на полках потели два деда, и еще один — костлявый, с такой бородищей, что лица не видно, — свесив невообразимого размера ступни, сидел в углу. Этот, казалось, мерз, хотя прилип спиной к раскаленной стене. Сперва сидел тихо и вдруг гаркнул:

— Дава-ай!

Банщик поддал пару. Сильно запахло свежим сеном. Мирон дышал неглубоко и осторожно: каждое случайное движение воздуха жгло кожу. Пот капал даже с ресниц.

Старикикрякнули и погребли к выходу, Мирон для очистки совести вытерпел еще секунды две и вылетел из парной, чувствуя себя метеоритом, входящим в верхние слои атмосферы. Шипя и исходя паром, он погрузился в ледяную купель и задергал руками и ногами, судорожно перемещаясь от бортика к бортику. Тело словно перестало существовать — он стал целым миром, слился с водой и одновременно летал под потолком. Ничто больше не имело значения, и только одна мысль — невыносимо важная, содержавшая всю мудрость человечества, — не давала ему покоя.

Тот бородатый дед все еще не вышел.

Мирон выбрался из купели, поправил дурацкую шапку, и пекло вновь разверзлось перед ним.

Дед сидел как сидел, бородища облепила его до пупка, пальцы на ногах шевелились. Как его только удар не хватит… Мирон сел напротив и стал наблюдать.

— Дава-ай!

Парную заволокло. В дверь сунулись было отец с сыном лет девяти, но передумали. Снова кумариново запахло скошенной травой. Дед сидел. Глаза пришлось закрыть, чтобы не лопнули.

— Дава-ай! — лютовал дед. — Дава-ай!

От жара и терпкого запаха у Мирона начались галлюцинации: на деда не смотрел, а все равно видел — и даже понял то, чего не знал: что дед не человек. Пахло донником.

— Эй, — прохрипел он. — Как там тебя? Поговорить надо!

Дед чуть опустил голову — и над бородой показались глаза и мясистый нос. Сверху нависали брови, так что все это будто лежало в волосяном гнезде. Рыкнул:

— Пересиди меня!

Мирон вытер лоб.

— Всего-то делов… Водички только выйду глотнуть.

— Выходить. Нельзя. — Он снова утвердился в своем углу и раззявил черный провал рта. — Дава-ай!

Ладно, подумал Мирон, сам напросился. Хотел создать вокруг себя освежающую прохладу, и поначалу так и было: легонько подуло, нежно касаясь раскаленной кожи. Мирон откинулся на полок и приготовился сидеть, наслаждаясь, но температура продолжала стремительно падать — и не только там, где он был. Ветер усиливался — в парилке наступил мокрый холодный март. Дед из себя выходил. Орал свое «давай», но банщик, как назло, куда-то делся. Мирон уже натянул на плечи полотенце — хорошо, что терпеть пришлось недолго: топая лапищами, дед вывалился из парилки первым.