Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита, страница 145 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Я протянул руку внутрь. Медленно, ладонью вверх, пальцы расслаблены.

— Свои, мелкий. Свои, — чуть улыбнулся я.

Шипение стало громче. Верхняя губа Шнурка приподнялась, обнажив ряд мелких зубов, и по телу прошла крупная дрожь, от кончика хвоста до макушки. Он не узнавал. Или узнавал, но страх был сильнее, забивал всё остальное, заливал мозг животной паникой, в которой нет места ни памяти, ни доверию.

Я не убрал руку. Просто ждал, держа ладонь на месте, и говорил. Негромко, ровно, тем самым голосом, которым когда-то разговаривал с ним в подвале мародёрской лаборатории, когда он жадно глотал куски вяленого мяса и смотрел на меня из свинцового ящика глазами, в которых впервые за долгое время было что-то, кроме ужаса.

— Ну давай, рептилия. Вспоминай. Мясо помнишь? Колени помнишь? Ты ещё рыгнул тогда. Громко, на весь подвал, — продолжал я.

Дрожь не прекращалась, но шипение стало тише. Ноздри затрепетали, ловя воздух, пробиваясь сквозь химическую вонь пены к чему-то знакомому. Запах синтетическойкожи «Трактора», запах пота, впитавшегося в ткань разгрузки, запах, который зверь запомнил тогда, в темноте, когда чужая рука впервые протянула еду вместо боли.

Шнурок дёрнулся. Качнулся вперёд, замер. Ноздри работали, прижимаясь к моей ладони, и я чувствовал лёгкие тёплые выдохи на коже, частые, осторожные, как прикосновения.

Потом он прыгнул.

Резко, всем телом, оттолкнувшись задними лапами от проволочного пола клетки. Полтора килограмма костей, чешуи и мышц врезались мне в грудь, когтистые пальцы вцепились в лямки разгрузки, хвост обвился вокруг предплечья, и мокрая от пены морда ткнулась мне в шею с такой силой, что я покачнулся.

Он вжался в меня, прилепился, как бурый лист к мокрой коре, и из горла вырвался звук, которого я от него раньше не слышал. Тонкий, скулящий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины маленького тела. Звук, от которого что-то сжалось в районе солнечного сплетения, незваное и ненужное. Шершавый язык прошёлся по подбородку, оставив мокрую дорожку на синтетической коже.

Я положил ладонь ему на спину. Мелкая дрожь передалась в пальцы, и под чешуёй бешено колотилось сердце, крохотное, частое, как моторчик игрушечной машинки на последних батарейках.

— Ну всё, всё, — пробормотал я, неловко поглаживая чешуйчатый загривок. — Не слюнявь казённое имущество.

Алиса смотрела на нас. В свете аварийных ламп, сквозь оседающий туман пены, её лицо казалось призрачным, незнакомым, и на нём было выражение, которое я не мог прочитать и которое не хотел читать, потому что в этом выражении было слишком много всего, чего здесь, в этой раскалённой душегубке, посреди визга сирен и животной паники, быть не должно.

Она отвернулась. Провела рукавом по глазам. Пена, наверное попала.

Шнурок лизнул меня ещё раз, уже увереннее, и перехватился лапами повыше, устроившись на груди, как в седле. Хвост обвил мне шею с неожиданной нежностью, и когтистые пальцы нашли привычные точки опоры на лямках разгрузки, словно он запомнил эту позицию с прошлого раза.

Маленький, мокрый, перепуганный и абсолютно счастливый хищник, вернувшийся на единственное место во вселенной, которое считал безопасным.

Дурак ты, мелкий. Привязался к тому, кто и сам не знает, доживёт ли до завтра.

Я промолчал. Просто положил ладонь на его спину, чувствуя, как дрожь постепенноутихает, и пошёл обратно.