Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита, страница 146 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Штерн поднимался из пены, как недовольное морское существо, выброшенное на берег приливом. Белые хлопья облепили халат, набились в складки костюма, повисли на бровях и на перекошенных очках, которые он пытался протереть дрожащими пальцами. Одна дужка погнулась, линза треснула диагонально, и сквозь трещину на меня смотрел злой, мутный глаз, в котором не осталось ни расчёта, ни превосходства.

Только ярость, перешедшая из того разряда злости, которая помогает думать, в тот, который думать мешает.

Оператор, скользя и матерясь, пытался встать у дальней стены. Ему было не до нас. Пена забила глаза, наушники слетели, и он тёр лицо обеими руками, шатаясь, как человек, которого подняли с кровати контузией. Не боец. Рабочий, делавший своё дело, и внезапно оказавшийся посреди чужой войны.

Пена перестала хлестать с потолка. Распылители отработали цикл и замолчали, оставив после себя слой белой каши на полу, на стенах, на пульте управления, покрытом скользким налётом, как торт неудачной глазурью. Сирена продолжала выть, но глуше, надсаднее, будто у неё садились батарейки.

Я вытащил пистолет из-за пояса левой рукой, правой придерживая Шнурка, который вцепился в разгрузку и, кажется, не собирался отцепляться до конца текущего геологического периода.

Ствол смотрел Штерну в лицо. Дистанция три метра. Промахнуться невозможно, даже если очень постараться.

— Открывай внешний шлюз, — сказал я. — Выпускай их.

Штерн снял очки. Протёр треснувшую линзу полой халата, размазывая пену ещё сильнее, и надел обратно. Движения были механическими, нарочито медленными, как у человека, который тянет время и не скрывает этого.

— Ты идиот, — сказал он негромко. Голос охрип от пены, но интонация вернулась, та самая интонация учёного, объясняющего очевидное тупому студенту. — Ты только что подписал себе приговор.

— Шлюз, — повторил я.

— Ты не понимаешь, что натворил.

— Я понимаю, что палец над кнопкой, — кивнул я на пульт, залепленный пеной, — это убийство. Десять клеток. Живые, здоровые звери. Зачем жечь чистых? Они же прошли карантин.

Штерн посмотрел на меня так, как смотрит человек, обнаруживший, что его собеседник говорит на другом языке. Не с презрением, скорее с усталым изумлением перед чужой наивностью.

— Чистые, — повторилон, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. Сплюнул белую пену на пол, вытер губы тыльной стороной ладони. — Они неучтёнка, Корсак. Тебе это слово знакомо?

Я молчал. Ствол не двигался.

— По документам их нет, — продолжил Штерн, и голос его стал деловым, ровным, будто он зачитывал квартальный отчёт, а не объяснял, зачем жжёт живых зверей в промышленной печи. — Пятьдесят с лишним голов, которые не проходят ни по одному реестру. Ни по научному, ни по карантинному, ни по утилизационному. Призраки. Если сюда придёт Комиссия и найдёт пятьдесят лишних единиц фауны, они начнут копать. Откуда поставки, кто ловил, по чьему заказу, куда шли деньги. И ниточка приведёт туда, куда ей приводить не положено.

Он облизнул пересохшие губы и продолжил:

— Эти твари, каждая из них, прямая улика, связывающая базу с «Семьёй». С их сетями поставок, с их браконьерскими бригадами, с их деньгами. Мне проще списать их в пепел, чем объяснять лишнюю графу в отчётности.