Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита, страница 43 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— То есть он сейчас…

— Ощущает каждую сломанную кость. Каждый осколок бронепластины в лёгких. Каждый разрыв ткани. Для его сознания это не симуляция. Это происходит с ним. Здесь и сейчас.

Охренеть. Вот это подарочек. Я и без нее это знал. Но почему-то мне казалось, что боль здесь будет притуплена. А оказывается нет.

— И на кой-чёрт такая система? — спросил я вслух. — Почему нельзя было отключить болевые рецепторы? Сделать аватар нечувствительным?

— Ну ты и дремучий, Кучер, — в голосе Евы проскользнула знакомая снисходительность. — Боль это не баг, это фича. Защитная реакция организма. Она нужна, чтобы ты понимал, что с телом что-то не так.

— Я и так пойму. По дырке в животе, например.

— Не всегда. В бою адреналин глушит восприятие. Без боли ты можешь не заметить, что у тебя оторвало палец или пробило лёгкое. Будешь бегать с травмой, пока не истечёшь кровью или не сломаешь что-то критическое. Боль заставляет тебя остановиться,оценить повреждения, принять меры.

— Могли бы просто сделать, чтобы лампочка загоралась, — буркнул я. — «Внимание, конечность потеряна, остановить кровь?» — передразнил я системный голос.

— Они и сделали! — возмутилась Ева. — Только вы, люди, на лампочки внимания не обращаете. И прете пока аватар в пыль не сотрете. Оно корпорации надо? Оно корпорации не надо!

— Ладно. А если повреждения такие, что никакие меры не помогут? — я кивнул на Миху. — Как сейчас?

— Тогда нужны блокаторы. Химические или программные. Иначе болевой шок перегрузит нейроматрицу. Сознание не выдержит.

— И что тогда?

— Смерть, — Ева сказала это буднично, как прогноз погоды. — Не физическая, ментальная. Сознание схлопнется от перегрузки. Аватар останется, а оператора в нём уже не будет. А на земле, скорее всего, будет овощ.

Я смотрел на Миху сквозь щель между чаном и стеной. На его запрокинутую голову, на судорожно сжатые челюсти, на жилы, вздувшиеся на шее.

Он медленно, мучительно умирал и знал это. Каждой клеткой своего искалеченного тела знал, что время уходит.

Часть меня — та часть, которая провела тридцать лет в армии, которая вытаскивала раненых из-под огня, которая знала цену человеческой жизни — эта часть шевельнулась. Захотела выйти. Помочь. Сделать хоть что-то.

Другая часть — та, которая видела, как эти люди бросили молодого парня на корм раптору, которая знала, чем занимается эта «фактория» — эта часть сказала: «Сиди. Смотри. Жди».

Я и сидел. Смотрел. Ждал.

Бизон тем временем добрался до дальнего угла склада. Откинул крышку первого свинцового ящика. Пусто. Выругался. Второго. Нашёл там какие-то тряпки, ветошь. Отбросил.

А дальше… Его рука легла на крышку того самого контейнера.

В котором сидел троодон.

Тихо, мелкий. Ради всего святого, сиди тихо. Не шевелись. Не дыши. Притворись мёртвым, притворись пустотой, притворись кем угодно, только не выдай себя.

Бизон сдвинул крышку.

Заглянул внутрь.

Тишина.

Секунда.

Две…

Я ждал шипения. Ждал визга. Ждал, что троодон бросится на руку, вцепится зубами, полоснёт когтями. Ждал, что всё полетит к чёртовой матери.

— Пусто, — буркнул Бизон.

Не заметил? Это как так. Слепошарый, что ли? Хотя мне это и на руку.

Он захлопнул крышку и отошёл.

Я медленно выдохнул. Воздух вышел излёгких беззвучно. Напряжение в мышцах не ушло, но острый пик спал.