Книга Найди меня в лесу, страница 75 – Алиса Бастиан

Это не укрылось от матери, к которой она по привычке зашла.

— Чего это ты так прихорошилась, — фыркнула она. — Неужели для какого-нибудь мужика?

— Ну не для тебя же, верно? — ответила Нора. Она никогда не умела молчать.

— Даже не представляю, что ему может быть от тебя нужно, — проскрипела мать. Или её кресло-качалка, которое Нора подарила ей на Рождество. — На такое обычно не зарятся даже озабоченные.

Мать была несправедлива. Нора и до этого выглядела неплохо, подумаешь, слегка невзрачно. Это вовсе не означало, что никто не захотел бы с ней познакомиться. Просто сама Нора раньше не горела таким желанием. Но матери, как и всегда, было виднее. Она отпустила ещё несколько обжигающе язвительных замечаний по поводу изменений в её внешности и последствий знакомства с мужчинами. Таких замечаний, от которых в детстве и юности Нору бросало или в дрожь, или в слёзы. Нора знала наверняка, что Расмуса Магнуссена бросало туда же, потому что это было очевидно. Ни один ребёнок не убьёт свою мать без серьёзных на то причин. Но то, что было очевидно для Норы, для остальных не представляло интереса. В итоге мать Магнуссена влияла на его жизнь даже после своей смерти. В этом и было отличие Норы от Расмуса: что бы мать Норы ни говорила и ни делала, до какой бы истерики её ни доводила, даже во взрослом возрасте, в конечном счёте она всегда проигрывала — Нора твёрдо знала, что всё это не повлияло на её жизнь. Всё это никак не связано ни с характером самой Норы, ни с отношением к Луукасу, ни с чем. Всё это было лишь фоном, отвлекающим, раздражающим, но не меняющим судьбу.

Только лишь фоном.

Её язвительная и действительно гадкая мать могла думать что угодно, но не она со своими нападками сформировала эбонитовый стержень Норы, химически и социально инертный, электро- и чувственно-изоляционный. Нора была в этомуверена — или хотела в это верить. Хотя мать даже сейчас продолжала говорить мерзости, это было бесполезно. Нора её почти не слушала.

Она давно не ребёнок. У неё давно уже была своя жизнь.

И она начинала становиться интересной.

Он бы убил её сам.

Позор, теперь ставший вечным. Начавшийся ещё до рождения Камиллы. Может быть, это наследственное. Может, Хельга через десять лет повесилась бы на такой же балке, как её мать. По крайней мере ничем, кроме как зарождающейся болезнью, подступающей депрессией, Урмас не мог объяснить то, что Хельга занималась чем угодно, только не карьерой мэра. Конечно, много времени она уделяла Камилле, но не один Урмас был в курсе, что всё ещё молодая Хельга Йенсен ищет и находит развлечения на стороне. Кто бы не захотел трахнуть мэра? Всё ещё немного симпатичную женщину во власти и в депрессии. Это было отвратительно.

Да, если бы Хельга не умерла, он бы убил её сам. Хорошо, что ему не пришлось марать руки.

А теперь из его жизни исчезла и Камилла. Какое счастье, думал Урмас, что отец Хельги этого не застал. Смерти Камиллы и новостей о том, что она не его дочь. Посмеялся бы он над ним? Посочувствовал бы? Сказал бы, что давно об этом догадывался?

А что, если спросить мнения жителей?

Наверное, они сказали бы, что муж с женой друг друга стоили. После того как его алиби подтвердили, на свет вылезли нелицеприятные подробности времяпрепровождения в коттедже Йенсена. Для него-то, конечно, они были как раз приятными. Но разве возможно это кому-то объяснить в политическом контексте?