Книга Пятый лишний, страница 106 – Алиса Бастиан

Сегодня он закончится.

В последние недели я чувствую, что всё начинает налаживаться. Моё прошлое тяготит меня всё меньше, а настоящее о нём почти не напоминает. Филипп тоже это чувствует: облегчение. Поток вопросов, когда-то захлёстывавший меня с головой, постепенно превращается в тонкий ручеёк, а потом и вовсе пересыхает. Мы оба устали от вопросов, которых не стало меньше после моего признания в убийстве моего мучителя. Они изменили вектор, но не количество, тональность и уровень опасности. Опасности для меня. И вот, наконец, наступает затишье. Мы оба измучены; Филипп устал от недомолвок и хрупкого равновесия, которое он изо всех сил старается поддерживать, и я впервые не чувствую неприязни по этому поводу. Впервые понимаю: мне нравится эта забота, от которой раньше подташнивало, мне нравится, что кому-то я настолько небезразлична. Что с кем-то я чувствую себя почти одним целым. Оказывается, к этому привыкаешь. Я рада, хотя в этом трудно признаться даже самой себе. Рада, что наконец могу отвечать на заботу Филиппа, не притворяясь. Он заслужил хоть какие-то чувства, хоть какие-то эмоции. Хоть какую-то правду.

На кухне привычно пахнет тошнотворной ромашкой, и я как всегда протягиваю руки к большой чашке.

– Спасибо, – говорю я, имея в виду: спасибо, что снова заварил мне этот отвратительный чай. Спасибо, что веришь мне. Спасибо, что заботишься обо мне. Выходит убедительно, потому что в этот раз я говорю действительно от души. Первый раз с момента, изменившего мою жизнь, я чувствую, что всё будет хорошо. Насколько это вообще возможно в моей ситуации.

В нашей.

Филипп начинает чаще бывать вне дома, уже не боясь оставлять меня одну. Я подумываю о том, чтобы продолжить работу. Дизайн и реклама – вот чем я занималась до того, как всё пошло наперекосяк. И хотя денег это приносило меньше, чем хотелось бы, меня устраивал свободный график фрилансера и возможность выбирать заказы. Конечно, то, что мне не приходится отчитываться, где я была и почему не работала всё это время, оказалось как нельзя кстати.

Я нахожу небольшой заказ, на пробу, и когда открываю на экране палитру красок, смотрю на красные оттенки и думаю: сейчас начнётся. Но я ничего не чувствую. Не вижу перед собой лужу крови. Не ассоциирую палитру с лишением жизни. Я просто смотрю на неё, и ничто не тянет мои внутренности вниз, не сбивает моё дыхание.

Ничто.

Мне всё сошло с рук, а теперь сходит и с души.

Я начинаю улыбаться, даже готовить еду, и Филипп просто в восторге от моих – наших – его – успехов. Мы выглядим как настоящая пара, и, хотя для Филиппа мы таковой были ещё до того, как мои руки запятнались кровью, для меня всё это впервые. Удивительно, но я чувствую, что мне это нравится. Дрянные мысли о моей сущности, моей лжи, моих поступках и отношении к Филиппу сменяются ещё более дрянными: а почему бы и нет? Разве я не заслуживаю нормальной жизни? И хотя что-то внутри меня знает – и всегда будет знать – ответ (конечно, нет), я предпочитаю от него отмахнуться. Через какое-то время я не просто играю в обычное: быт, работа, отношения – я в него интегрируюсь.

То, что случилось, постепенно отступает, и я действительно расслабляюсь и начинаю верить в нормальную жизнь.

Зря.

Хотя я и работаю дома, иногда езжу в типографию, одну и ту же, вот уже почти три года. Листовки, флаеры, постеры, любая полиграфическая печать – не могу не ездить, чтобы проконтролировать то, что было создано мной. Небольшая оплошность при печати – и заказ можно потерять. К тому же большинство клиентов заказывает в том числе и доставку, которой я раньше зарабатывала дополнительные сотни рублей. Вот и теперь, впервые за долгое время, я решаюсь выйти из дома не только за хлебом и кефиром (остальное покупает Филипп, и это максимум, что он позволяет таскать мне из магазина, и то только потому, что мне хочется делать хоть что-то полезное). Я одеваюсь, беру давно заброшенный плеер, проездной, на котором полно нерастраченных денег, и еду в типографию. Я нахожусь среди людей: настоящих, не интернетных, с которыми я вела переписку, и не Филиппа, который стал уже чем-то само собой разумеющимся, а настоящих. Людей на улице, в метро, в типографии. Я снова чувствую себя такой же, как они.