Книга Пятый лишний, страница 115 – Алиса Бастиан

Кладовка в нашей квартире не крошечная, но она почти сверху донизу набита всяким хламом и в ней нет света. Замка в ней тоже нет, но я знаю: если выйду, будет только хуже. Я сажусь на старый неработающий пылесос, неизвестно почему занимающий здесь место, вместо того чтобы оказаться на помойке, и чувствую, словно на помойке оказалась я. В который раз. Провожу рукой по ветхим, пахнущим старым пыльным деревом полкам, обвожу пальцем по контуру донышки банок, наполненных чем угодно: гвоздями, ватой, мусором, советскими монетками, даже фантиками от конфет. Об голову привычно трётся нафталиновая шуба, который год покоящаяся здесь с миром. Никак не могу понять, зачем всё это хранить? Да тут можно было бы обустроить целую комнату! Особенно раз я так часто тут ночую. Как-то раз мне удаётся захватить с собой фонарик, и ночь проходит веселее. Потом фонарик исчезает. Пыль внутри меня не исчезнет уже никогда.

Первый раз я оказываюсь здесь после вполне безобидного разговора, зашедшего куда-то не туда. Первый раз мне даже весело. Я не вполне понимаю, за что меня наказали, но сидеть в кладовке забавнее, чем стоять в углу, как, я знаю, любят наказывать других. Начинается всё с чая и милой беседы о моих успехах в школе. И хотя вырасту я сукой, пока я учусь на одни пятёрки, о чём не без гордости и с удовольствием рассказываю бабушке. В ушах у неё неизменно, и на улице, и дома, сверкают большими бриллиантами серёжки, и она кивает, покачивая ими, подливает мне малинового чая, спрашивает о моём классе. Когда дело подползает к тому, нравится ли мне кто-нибудь из мальчиков, я не задумываясь отвечаю: нет, и она смеётся. Мне действительно никто не нравится, все мои одноклассники туповаты и отнюдь не красавчики, пока мне больше по душе какие-нибудь актёры из фильмов, платонической любовью к которым страдают почти все наши девчонки, и я не вижу, что здесь смешного.

– Никогда не ври мне, – шутливо (пока ещё шутливо) грозит она пальцем.

Я понимаю, что бабушка мне не верит, но не понимаю, почему. Я уверяю её, что мне абсолютно неинтересны одноклассники, и тогда она морщится:

– Только не говори, что ты лесбиянка.

Звучит это жёстко, с отвращением. Раньше она так со мной не разговаривала. И потому неважно, что происходит на самом деле, неважно, что правда, а что – защитная реакция. Важно, что в этот момент предопределяется вся моя жизнь. И что я хочу, чтобы она перестала морщиться.

– Конечно, нет! – пылко отвечаю я, и горячий чай выплёскивается мне на колени.

Подобревшая бабушка вытирает мне ноги вафельным синим полотенцем и говорит:

– То-то же. А теперь рассказывай.

– Бабушка, – с мольбой говорю я через пять минут непрекращающегося напора и расспросов, – ну не нравится мне никто! Ну ни капельки!

И бабушка сдаётся. Ей приходится мне поверить, потому что до этого у меня не было причин ей врать. И она верит. Но бабушка уже заготовила свою лекцию, и она не может остаться непрочитанной.

– Смотри мне. Ты же знаешь, что бывает?

И я знаю. Прекрасно знаю, ведь с этого дня и следующие года два или три мне не перестают об этом напоминать. О том, что за всю жизнь главврач роддома тако-о-ого повидала! На таких «девочек» насмотрелась! Шалавы чёртовы, в четырнадцать уже рожают, куда их семьи вообще смотрят? Молоденькие, хрупкие, а залетают так, что кесарево приходится делать, ты этого хочешь? Чтобы тебе живот разрезали? Знаю, всё равно по-своему сделаешь, сколько ни предостерегай, не слушаешь, своенравная девица, только и врёшь, что никто не нравится, сама, небось, уже со всеми одноклассниками перетрахалась… Нет? Смотри мне. Не дай бог узнаю. Ты пойми, сначала записочки, конфетки… Потом кино… А потом всё, конец. Принесёшь в подоле – что с тобой делать? Всю жизнь себе сломаешь. Им всем от тебя только одно нужно. Одно-единственное, запомни. Узнаю, что кому-нибудь глазки строишь, сама будешь разбираться, ещё и помрёшь при родах, дура. Да пей же ты чай, ведь остыл! Чего ревёшь? Иди уже отсюда, прошмандовка.