Книга Пятый лишний, страница 131 – Алиса Бастиан

– Точно, – поддакнула Кюри. – Ты не должен этого делать. Как раз в этом и смысл. Ты не должен лишать кого-то жизни. Становиться как мы.

– Смысл… – покачал головой Эйнштейн.

Проявите смелость и свершите правосудие,подумал он. Вот моё испытание. Впервые в жизни я должен совершить настоящий поступок. Им просто этого не понять.

– Может, я хочу присоединиться к вашему клубу, – ответил Эйнштейн.

И подумал: может, я хочу выиграть. Хоть где-нибудь. Особенно в этой Игре.

– Что? – не поняла Кристи.

– Хочу почувствовать, каково это – убить человека.

О, подумал да Винчи. Какая ирония.

Когда Костя открывает дверь, я уже на ногах. Стою, готовая к броску, готовая душить его, выдавливать его мерзкие глаза, чтобы он почувствовал ту тьму, в которой оставил меня, но его бледное лицо и невнятное бормотание на мгновение сбивают меня с толку.

– Прости… – мямлит он, не смея взглянуть мне в глаза. – Всё слишком затянулось… Возникли осложнения.

Я выдыхаю и протискиваюсь мимо него. На кухне стоит бутылка воды, и это всё, что мне сейчас нужно. Может, пока я пью, мысли о пытках и убийстве отступят. Может, не такая уж я и сука.

– Я должен был выпустить тебя буквально через пару часов… – продолжает он, и голос его прозрачен, как и он сам, словно из него вытрясли всю душу. Впрочем, мне на это совершенно наплевать.

– Ты, наверное, хочешь пить, – виновато говорит он, смотря, как я хватаю бутылку и остервенело откручиваю ей крышку.

Да что ты говоришь. Совершенно не хочу.

– Ты как тут вообще?

У меня всё отлично.

Я пью до тех пор, пока у меня не начинается спазм в желудке. Нельзя так сразу напиваться после обезвоживания.

– Да лучше не бывает, – говорю я, вытирая рот рукой и стараясь не блевануть выпитой водой. – Подумаешь, посидела взаперти… Сколько?

– Три дня, – шепчет Костя, и мне кажется, что я не расслышала.

Три дня? Мне казалось, прошло несколько недель. Всего три дня?

– Понимаешь, меня типа подставили, – оправдывается он, – и я долго не мог вернуться.

– Ты мог позвонить Филиппу, – говорю я.

Он опускает глаза.

– У него всё равно нет ключей.

– Мог позвонить кому-нибудь. Кому угодно.

– И как бы это выглядело? Прости.

И как бы это выглядело?

Вы знаете, я запер девушку в полной темноте на три дня, она там, наверное, уже с ума сошла, без воды и еды, но у неё есть тазик, так что, думаю, всё в порядке, забудьте про этот звонок, а то это смахивает на преступление, до свидания.

Внезапно я мыслю по-другому. Не «всего три дня». А «целых три дня». Он украл у меня три дня из жизни, которые могли бы стать последними. Если бы он не вернулся, или я оказалась чуть слабее, я бы там сдохла. Не на больничной койке в окружении врачей или друзей, не мгновенно под колёсами машины или в разбившемся самолёте, а сидя в слезах, соплях и моче, царапая себе грудь, разговаривая с бабушкой, жуя её халат, возвращаясь в ад, от которого я с трудом сбежала. Он отнял у меня три дня и бог знает сколько ещё: может, я вообще теперь не смогу находиться в комнате без света. Он утопил в чернильном мёртвом озере ту, что показалась ему угрозой, и выплыл на поверхность уже кто-то другой.

– У меня есть бутерброд, – говорит он как ни в чём не бывало, и я понимаю: бесполезно.

Бесполезно пытаться что-то объяснить. Как-то призвать к ответу. Он даже не понимает, что сделал. И никогда не поймёт, что натворил. С каждой секундой, что я смотрю на него и на протянутый бутерброд, ярость волнами возвращается туда, где ей сейчас самое место.