Книга Пятый лишний, страница 129 – Алиса Бастиан

На стороне долбаной справедливости.

Если бы я всё ещё пыталась кричать, из горла вырывались бы только хрипы. Но я больше не пытаюсь. Я знаю, что умру здесь, и почему-то это больше не вызывает у меня никаких эмоций. Пересохшие губы слиплись, но я всё ещё отказываюсь пить мочу. Её совсем мало: та, что была, разлилась на ковёр, а потом кончилась вода, и мочиться было нечем. Тем не менее она ещё есть.

Но есть не только она. Всё изменилось.

Я провожу рукой по стене: они на месте. Полки с банками снова мои привычные соседи. Донышко за донышком, как в старые добрые времена. Я чувствую пыль на пальце. Знаю, что над головой висит шуба. Мне не нужно её касаться, её запах проникает мне в ноздри. Я думаю о своём поведении, но не могу вычленить причину моего нахождения здесь: я что-то не так сделала, не то сказала? Не так на кого-то посмотрела, не то надела? Увидела то, что не предназначалось для моих глаз, наркотики или порнофильм на старой кассете?

Я уже не могу вспомнить.

Когда я снова открываю глаза, понимаю, что лежу на боку. Перед моим лицом стоят тапочки. Я глажу их бархат, осторожно веду пальцами выше, по толстым компрессионным чулкам. Рука касается края халата, и я отдёргиваю её, как от раскалённого утюга. Того самого, который мне предлагали вместо кладовки. Всего две секунды, и ты свободна, говорил мне голос, который я скоро услышу снова. Две секунды вместо целой ночи, что ты выберешь? Клеймо ставится быстрее и останется тебе на память. Так ты будешь помнить о том, как себя вести. Бабушка ошибалась: кладовка тоже осталась мне на память. Я никогда не соглашалась на утюг.

Но я чувствую его тепло. Знаю, что он стоит здесь, в темноте. Раскалённый и готовый прикоснуться к моей коже. Всего две секунды, говорит бабушка, и ты будешь свободна. Или можешь сидеть тут до скончания веков, превращаясь в скелет. Твой Костя бросил тебя подыхать, а я даю тебе свободу. Я всегда знала, что мужики тебя погубят.

Иди к чёрту, хриплю я, краем сознания пытаясь зацепиться за мысль: у меня просто глюки. Всё это нереально.

Но края сознания недостаточно. Оно почти целиком погружено во тьму барабанной комнаты и моего детства, и вынырнуть оттуда не так-то просто. Почти невозможно. Нафталиновая шуба воняет всё сильнее, куда бы я ни отодвинулась. Комната, которая когда-то была большой, превратилась в каморку. Ещё немного, и стены сожмутся и раздавят меня. Я чувствую, как в глотку мне забивается бабушкин халат. Я не могу дышать.

Я пытаюсь расстегнуть блузку, но пуговицы с треском отлетают на ковёр: не могу себя контролировать в преддверии смерти от удушения. По груди черкает что-то острое, горячее, не утюг – я пытаюсь выцарапать из себя халат, из глотки, из груди, из своей жизни. Ещё совсем чуть-чуть, и я либо задохнусь, либо расцарапаю себя до потери крови.

А потом включается свет и всё проходит. Вспышка так больно режет по привыкшим к темноте глазам, что я стискиваю зубы. Открыть глаза удаётся не сразу, но когда это наконец получается, я вижу всё то же, что и раньше. Ни халатов, ни шуб, ни тапочек.

Барабанная установка, грязный ковёр, смятая пустая бутылка и тазик. Костя всё-таки вернулся домой, и я надеюсь, что дверь вот-вот откроется. Прикрывая от самой себя остатками блузки глубокие царапины на груди, я как собака сижу у двери, ожидая хозяина. Наконец-то я смогу попить. Поесть. Умыться. С кем-то поговорить. Я почти забыла свою злобу и ненависть, предназначенные Косте, но когда мой взгляд снова падает на тазик, они возвращаются. Они придают мне сил: с этими новыми силами я стучу и стучу в дверь, но она не спешит открываться. Каждая секунда промедления разжигает во мне ярость. Костя понятия не имеет, что я здесь пережила. Он утопил меня в моём прошлом. Оставил без еды и воды. Без света. Я могла сойти с ума. Даже умереть. Я ему этого не прощу. Никогда.