Книга Пятый лишний, страница 127 – Алиса Бастиан

Я не ношу часы, телефон и сумка валяются где-то за пределами комнаты, в которой меня заперли, и я не знаю, сколько уже здесь нахожусь. Знаю только, что была полной идиоткой. Не надо было открывать тот ящичек. Не надо было шутить. Дерзить. Не надо было. Может, Костя и сам на наркотиках. Стоило об этом подумать, прежде чем притворяться угрозой и загонять себя в ловушку. Кажется, я отключилась на какое-то время, так что теперь ощущение, что я здесь уже вечность. Воздуха вроде достаточно, но как только я об этом думаю, чувствую, что духота сжимает горло. Чёртов мозг всё искажает.

Думаю, я здесь не больше часа.

Думаю, я здесь больше суток.

Я словно застряла в пластилине. Свет в барабанной комнате включается и выключается снаружи, при входе, и когда освещение гаснет, я ничего не могу сделать. Может, перебои с электричеством, а может, Костя решил нагадить мне ещё сильнее, но факт остаётся фактом: теперь я не только в шумо-, но и в светоизоляции. Тьма настолько непроглядна, что я не вижу собственных ладоней. Неудивительно: единственные крохи света могли бы поступить только извне, но тонюсенькая полоска под дверью черна, потому что дверь доходит до самого пола. Я ощупываю её пальцами, но так и не нахожу лазейку для света, если она и есть, то в коридоре темно, и это может значить всё, что угодно. Может, уже ночь и Костя лёг спать. Может, ещё вечер, и он ушёл избавляться от своих проклятых наркотиков. А может, его ещё днём сбила машина или он корчится прямо за дверью в смертельных судорогах сердечного приступа или вообще передоза. Я отчаянно желаю ему смерти, но если он сдохнет, пока я здесь, эта комната может стать моей могилой.

Вода в полуторалитровой бутылке почти на исходе, и в темноте я взбалтываю её, чтобы на слух определить, сколько глотков мне ещё осталось. Прикидываю, что не больше трёх-четырёх. Пока я держусь, но если ничего не изменится – а мне отчаянно не хочется об этом думать, – придётся пить свою мочу. Я не помню, где стоял грёбаный тазик омерзительного зелёного цвета в последний раз, когда я мочилась при свете, и, естественно, налетаю на него в темноте. Моча выливается на войлочный пол, и мои носки тут же промокают. Кеды валяются где-то в углу, я сняла их, когда почувствовала, что ноги преют без воздуха, и теперь приходится снимать и носки. Хотя я делаю это осторожно, пальцы всё равно соприкасаются с пропитанной мочой тканью, и я вытираю их об пол, но омерзительное чувство всё равно остаётся со мной. Одна, в тишине, темноте, без носков и в собственной моче. Когда Костя откроет дверь, я воткну ему в глотку барабанную палочку.

И хотя помещение здесь раз в семь больше нашей старой кладовки, где я коротала ночи за проститутские замашки, темнота наползает на меня, обволакивает каждый сантиметр моего тела, сжимается вокруг предательским кольцом, возвращает меня в старые времена. Я снова в затхлой кладовке, только размер увеличился соответственно возрасту. Никто и ничто с того момента, как проклятая бабка померла, не возвращало меня туда. Каждый мой выбор отдалял меня от прошлого, бросал в противоположную плоскость, заметал пылью следы и образы, и всё для того, чтобы они вернулись ещё более яркими, чем были до этого. В темноте обоняние и слух обостряются. Я сижу на войлочном полу, чувствуя, как пахнут начинающие подмерзать пальцы ног, как проникает в лёгкие пролитая моча, смешанная с запахом пота и немытой головы, как воняет у меня изо рта, даже как пахнет дерево барабанных палочек, кожа стула и медь тарелок. Я слышу, как устало стучит моё сердце, как крадётся из угла вина за моё неподобающее поведение, как она садится рядом и шуршит бабушкиным халатом. Время растворяется в пространстве, сжавшемся до размеров кладовки и растоптанного чувства собственного достоинства, и я не знаю, сколько проходит часов, когда я наконец понимаю: никаких палочек. Если только Костя откроет дверь, я повисну на его шее, мокрой от моих слёз благодарности. Я не отдаю себе в этом отчёта, но, видимо, допиваю всю воду, потому что бутылка пуста и почему-то смята в моей руке.