Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 115 – Маурицио де Джованни

— Сколько времени ты не видел отца? — спросил он.

Эти слова прозвучали в тишине как взрыв гранаты. Андреа, который уже переступил порог комнаты, остановился и медленно повернулся в сторону Ричарди. Мать попыталась вмешаться, но комиссар остановил ее движением руки.

— Комиссар, — ответил подросток, — сейчас у меня каникулы, и я просыпаюсь поздно. Сегодня утром, когда я встал, моего отца уже не было дома. А вчера, когда я ушел спать, он еще не вернулся. Вы ведь знаете: он работает в газете и по вечерам приходит поздно. До свидания.

Сказав это, Андреа ушел.

«Почему ты это сделала, мама? Почему? У нас был случай отделаться от него, заставить его расплатиться за все. Мы могли навсегда стереть с наших лиц все пощечины, которые получили от него. Могли отплатить ему за беду, на которую он обрек тех, кто был его семьей.

Больше никто не шептался бы у нас за спиной. Конец стыду, конец сплетням! Мы могли бы ходить с высоко поднятой головой, потому что все знали бы, что мы жертвы.

А вместо этого ты захотела его спасти. Я не понимаю, почему. Было бы справедливо, чтобы его наконец увели и бросили в то место, которое он заслужил. Пусть бы он думал там о том, что сделал. О преступлении, которое совершил.

Он не заслужил, чтобы ему помогали. Он не заслуживает ничего. А ты все еще его любишь, даже после того, что вынесла из-за него.

Не понимаю».

***

Ричарди, против воли, был восхищен двусмысленностью ответа Андреа. «Какова мать, таков и сын», — подумал он. Майоне же смотрел на старшего Капече. На подвижном лице журналиста отражалось много противоречивых чувств: смущение человека, получившего удар по самолюбию, чувство вины, унижение, но вместе с ними что-то вроде гордости, последний оборонительный рубеж, где он защищал могучее чувство, пережившее предмет, на который было направлено. Раз или два он открывал рот, словно пытался вмешаться в разговор, но останавливался. Казалось, что его волей управляет рука жены, ладонь которой так интимно лежала на его колене.

Снова заговорил комиссар:

— Капече, я должен повторить вам вопрос, который уже задавал в редакции газеты. Ставлю вас в известность, что у меня лежит в кармане документ, который разрешает мне провести обыск в этой квартире. Но полагаю, вы согласитесь со мной, что для всех будет лучше обойтись без этого. Обыск — это насильственное вторжение в частную жизнь семьи. Нам не доставляет удовольствия его проводить, и я вас уверяю, что вам не понравится ему подвергаться. Мы ищем здесь только одну вещь, и поэтому я спрашиваю вас: есть ли в этом доме оружие?

Майоне наблюдал за рукой Софии: та осталась неподвижной. Капече, кажется, вернулся на землю с небес своего воспоминания: взгляд журналиста стал не таким отсутствующим. После долгих колебаний он сказал:

— Комиссар, я участвовал в войне, был офицером. Война — мерзость, это только горе и боль. Но тогда я был молод и верил в нашу родину — в ту родину, именем которой теперь оправдывают все злоупотребления. Чтобы помнить о том, что эта вера бесполезна, я сохранил свой пистолет. Но я держу его в ящике письменного стола, который запираю на ключ. Пистолет не заряжен, и патронов к нему я не имею. Другого оружия в доме нет.

— Хорошо. Посмотрим на эту реликвию.

Капече встал и пошел за пистолетом. София последовала за мужем. Она была спокойна, и на ее лице блуждала легкая улыбка, словно она показывала гостям красивый рисунок дочери. Кабинетом служила соседняя с гостиной комната, но дверь, через которую в него можно было пройти, была закрыта. Капече протянул руку к книжному шкафу и на ощупь отыскал ключ, потом прошел за письменный стол, отпер длинный выдвижной ящик в центре стола, под крышкой, вынул оттуда металлическую шкатулку без замка, открыл ее и заглянул внутрь.