Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 126 – Маурицио де Джованни

Слушая его, Ричарди узнавал движения любви — больного ползучего растения, которое умеет найти самые коварные пути, чтобы вползти в мечты человека еще до того, как заберется под его кожу. Комиссар подумал об Энрике и задал себе странный вопрос: «Увижу ли я еще когда-нибудь, как она вышивает?»

— Разумееется, мы ничего не сказали друг другу. Но поверьте мне, комиссар: в то мгновение, когда наши взгляды встретились, мы узнали друг друга. Сколько раз потом мы вспоминали это мгновение! Даже если я проживу сто лет, оно останется самым важным в моей жизни. Сколько раз я пытался, сколько раз мы пробовали остановить это проклятое чувство. Мы целую ночь болтали о пустяках, но наши рты говорили об одном, а души и сердца — совсем о другом. Однажды мы гуляли вместе много часов подряд в жуткий холод. Хотя я родом с севера, мне никогда еще не было так холодно, как здесь. Мы прощались уже на рассвете, перед воротами его дома. И вдруг я поцеловал его — сам не знаю, как и почему. Он заперся в доме и больше не хотел меня видеть. Я, который всегда избегал появляться на публике, теперь не пропускал ни одного праздника, ни одного спектакля, ни одной симфонии, желая встретить его, — и не встречал. И однажды ночью, во время ливня, он встал передо мной у этого стола, там, где вы сейчас сидите, мокрый, как бродячий пес. Его глаза блестели как от лихорадки, губы дрожали. Он был прекрасен и полон отчаяния.

Пивани замолчал. Из его глаз текли крупные слезы, но голос оставался спокойным, словно он диктовал доклад. Через какое-то время он заговорил снова и теперь уже гордо смотрел на комиссара.

— Итак, — сказал он, — на ваш вопрос я вам отвечаю, что Этторе Муссо ди Кампарино в ночь с двадцать второго на двадцать третье был здесь, у меня. И занимался со мной любовью, а потом плакал от отчаяния вместе со мной. Мы спрашивали себя: что будет с нами, ведь в мире, в создании которого мы оба участвуем, нет места таким, как мы, и никогда не будет.

Вышла наружу история о тайных встречах и письмах, сожженных после прочтения, о поцелуях украдкой и скрываемых слезах. Комиссар Ричарди привык слушать чужие исповеди и смотреть на отчаяние, порожденное одиночеством. Ему было странно слышать о любви в этой душной комнате, среди нависавших над ним папок с делами, в полумраке, где пахло дымом, чернилами и пылью и жара не давала покоя.

Любовь, о которой рассказывал Акилле, была лишена надежды и не имела будущего, она угрожала опасностью и таилась в темноте. Но, несмотря на все это, упрямо не желала умирать и выживала после всех разумных попыток покончить с ней. Сто раз эти двое расставались, в очередной раз обещая друг другу больше никогда не видеться, и сто один раз снова терпели поражение и лихорадочно искали друг друга, как человек, страдающий от зависимости, ищет ее удовлетворения. Вспоминая об этой боли, Пивани заламывал руки, глядя в темноту, но его тихий голос звучал твердо.

Возможно, кто-то из работавших в отделении партии имел нескромные подозрения по поводу слишком близкой дружбы партийного иерарха и молодого философа. Но страх перед тайной полицией был так силен, что никто не смел о них злословить: сплетнику пришлось бы заплатить за это очень, очень дорого. Репрессивные списки, тюрьма, запрет на работу были всегда наготове. Гораздо легче было приспосабливаться к существующему положению вещей и угождать опасному маленькому человеку с севера, обладателю тайной власти, которому звонили по телефону из Рима первые лица партии, который часто отдавал сухим тоном не подлежащие отмене приказы. И вот, когда Этторе два дня назад рассказал Акилле о допросе, который устроил ему Ричарди, и о своей тревоге, Мастроджакомо, приносивший кофе в кабинет Пивани, запомнил фамилию комиссара. Когда потом привратник рассказал боевику, что комиссар спрашивал его о том, кто бывает по ночам в отделении партии, Мастроджакомо по собственной воле решил вмешаться в это дело, чтобы заслужить благодарность начальника.