Книга Собор темных тайн, страница 66 – Клио Кертику

Я пригубил вина.

– Однажды Фергюс утверждал, что мы оставили в стороне тебя, а Эдит запротестовала и сказала, что ты ее подруга. Мы тогда все в это не слишком поверили, нам казалось, что она готова каждого другом называть.

Ализ мило улыбнулась и посмотрела в сторону окна.

– Эдит умеет передать это ощущение, знаешь, любви, что ли, когда ты правда осознаёшь, что любим. У нее для всех найдется капелька любви, я бы не поверила, что это у нее могли отнять. Я всегда представляла себе, как было бы замечательно, если бы мы с ней познакомились, будучи детьми.

– Такая дружба никому бы не помешала, – заметил я, поднимая бокал.

– Хорошо, что она хотя бы у нас была, – усмехнулась Ализ.

Ее визит не продлился долго, и говорить мы продолжали примерно в том же ключе: я не раскрывал того, что лежало у меня на душе, а она того, что тоже скрывала. Для нас уже даже это было большим достижением.

Мы просто выпили парочку бокалов, поэтому мысли стали контролировать куда строже.

Когда Ализ ушла, я посчитал, что вечер прошел так, как должен, потому что с ней иначе и быть не могло. Без лишних слов и избытка алкоголя, без ненужных эмоций и долгих взглядов, без всего, что могло помешать нам в дальнейшем.

И все-таки Ализ перед уходом поцеловала меня в щеку, а затем, поправив прядку, назойливо лезущую в глаз, махнула рукой.

Ни одна из девушек в моей жизни и никакой их жест не могли сравниться с этим.

Оказавшись в пустом зале, я подумал, что ее темное пальто, стройная, будто выведенная карандашом фигура и челка, постоянно лезшая в глаза, – все это вписалось бы в интерьер моей квартиры.

Едкие замечания и мысли ушли на второй план. Я впервые не думал о рукописи и ничего не анализировал.

В двенадцать Мариетт отдали в художественную школу. С самого детства в ней проявились способности к рисованию.

Она любила наблюдать за смешением цветов, за изгибами линий и пытаться их изобразить. Именно пытаться, потому что она чувствовала всю неподвластность и непокорность этого ремесла, что особенно отличало ее от других учеников. Она осознавала глубину рисунка, как можно изобразить тот или иной объект, и понимала, насколько она далека от идеала. Желание рисовать приходило вспышками.

Она убегала от мира, от шума вокруг и оставалась один на один с листом бумаги. Времени для нее тоже не существовало. Иногда она откладывала карандаш и понимала, что прошло полчаса, а то и все четыре. В момент прикосновения карандаша к бумаге время растягивалось и сужалось, минуты множились и исчезали. Ей нравился не результат, а сам завораживающий, медитативный процесс рисования.

Хотя если быть честной – результат и вовсе порой расстраивал.

До художественной школы ее не устраивало в рисунке абсолютно все. Самое худшее – то, что она не могла просто взять и оставить эти раздумья, она понимала, что может лучше. Уже во взрослом возрасте ей все равно не нравились ее работы, только теперь по причине того, что ей не удалось передать всю глубину мысли или что слишком торопилась и не достигла той детализированности, которую хотела видеть.

В детстве Мариетт больше всего любила рисовать русалок, морских дев, их плавные движения, гибкие хвосты. То, как вода игралась с локонами, завораживало ее. Почти на всех листочках в доме были изображены русалочки в разных позах. Ей казалось, что она сама становится подобна им, когда рисует.