Книга Сборщики ягод, страница 18 – Аманда Питерс

– Еще пригодятся, когда она вернется домой, – объяснила мама.

– Мама… – начала Мэй, но мама прервала ее, подняв руку.

– Не надо, Мэй. Ты не знаешь, каково это – потерять ребенка. И я буду молиться, чтобы ты никогда этого не узнала. Ботинки останутся здесь, пока я не передумаю.

За прошедшие десятилетия стены этого дома ломали и строили снова на новом месте, перекрашивали в разные цвета, но на верхней полке в стенном шкафу, между старыми плетеными корзинами и елочными игрушками, так и стоит пара совсем старых детских ботиночек, и из одного из них выглядывает голова куклы.

Когда начала приближаться зима и небо стало серым, а вечера темными, мама затихла. Она сделалась совсем-совсем тихой, как погода перед началом снегопада, и все сидела в своем кресле у окна с четками в руке, смотрела на ворон и покрикивала на белок, когда те забирались в кормушку для птиц. В один темный вечер в начале ноября, пробираясь на цыпочках через гостиную, я остановился и посмотрел на нее.

– Прости за то, что потерял ее, мама.

При моих словах она подпрыгнула и отвернулась от окна, и пустое лицо ее на моих глазах стало грустным.

– Ты никого не терял, Джо. И нечего тебе таскать этот груз на своих плечах. – Она смотрела мне прямо в глаза. – Это не твоя вина. Похоже, мои дети любят сбегать из дома, так или иначе. Но Бен и Мэй вернулись из школы. Рути тоже вернется, не переживай.

Она не отвела глаза, как обычно. В тот раз она продолжала смотреть на меня своими темными глазами, которые, готов поклясться, и сегодня видят каждую мысль у меня в голове. Я обрадовался, когда в гостиную вошла Мэй.

– Мама, научи меня вязать.

Мама взглянула на Мэй, и у нее по лицу снова пробежала тень, но уже не такая мрачная и грустная. Скорее, в ней было удивление и, может быть, самая чуточка веселья.

– Мэй, я люблю тебя без памяти, ты знаешь. Но у тебя руки-крюки, а внимания как у щенка, который лает на первый снег.

Однако Мэй взмолилась, и мама в конце концов уступила. И, помню, Мэй старалась, действительно старалась. Но через несколько дней маме надоело, и она отступилась от Мэй, а носок так и остался наполовину недовязанным. Видимо, что-то в Мэй с путающимися в пряже пальцами, сосредоточенно покусывающей губу, напомнило маме, что мы все еще здесь и что о нас по-прежнему надо заботиться. Я до сих пор считаю, что Мэй знала, что делала, знала, что так она поможет и маме, и всем нам. Когда на нее никто не смотрит, Мэй может быть очень милой.

Теперь Мэй заботится обо всех нас. Она готовит и убирает, стирает мое постельное белье, если я не успеваю слезть с кровати посреди ночи, помогает маме подняться из кресла в гостиной, потом усаживает ее за обеденный стол и каждый вечер укладывает спать. Дети Мэй уже взрослые, она продала свой дом и переехала обратно к маме, когда я вернулся домой умирать. Все эти годы – ни прожитые дома, ни прожитые вдали от него – я никогда не считал Мэй заботливой. И тем не менее вот она, сидит за рулем, везет меня в город, где нам придется торчать в приемной, где разит дезинфекцией и болезнями, и смотреть на стену с фотографией скульптуры из синего стекла, страшной как смертный грех, но тем не менее притягивающей взгляд.

– Боже мой, Джо, не понимаю, как они могут вешать такое уродство на стену перед больными и умирающими. Почему бы не взять что-нибудь красивое, например торт или тот белый дворец в Индии? – Она листает журнал, оставленный кем-то на столике между рядами кресел. – Или хотя бы картину с райскими вратами.