Книга Сборщики ягод, страница 66 – Аманда Питерс

Говорят, что мудрость надо заработать, и я, в общем, тоже так считаю. Но у Мэй она была с самого детства. Ее мудрость не рядилась в высокие слова и не была пропечатана в книгах. В этой мудрости не было ни малейшего изящества, и Мэй швыряла ее в мир как есть, неприглаженной. Но она оставляла свой след. Может быть, не в тот вечер. В ту ночь я так разозлился на Мэй, что не мог заснуть. Ворочался от злости на той самой кровати, на которой сплю сейчас, десятилетия спустя. А Мэй перестала со мной разговаривать, однако я не собирался уступать первым. Прошло несколько недель, и мы снова остались одни во дворе, у того же костра, после того как мама и папа ушли спать. У меня кончились таблетки, спину скрутило, и я не мог встать. Я пытался, но дважды падал обратно в кресло. Мы сидели в молчании, гул проходящей в полумиле трассы смешивался с кваканьем древесных лягушек и треском покрывающегося пеплом костра. Когда угли начали чернеть, Мэй встала, подошла ко мне, обхватила рукой вокруг пояса и подняла из кресла. Опираясь на нее, я дошел до кровати.

– Прости меня, Мэй, – сказал я, когда она помогла мне улечься.

Она наклонилась, чтобы снять с меня ботинки.

– Не извиняйся, лучше стань полезным.

В ту ночь, пытаясь устроиться поудобнее, я решил, что Мэй права, хотя и не собирался говорить ей об этом. Если уж я не мог снова стать таким, каким был до аварии, по крайней мере, можно было послушаться и правда стать полезным. Поэтому я отправился в лес с папой и Беном, а спустя три месяца, когда заехал мистер Ричардсон и повторил свое предложение взять меня на работу, согласился.

Запах бензина до сих пор переносит меня в тот гараж. В то время, когда я еще знал счастье, существовавшее до исчезновения Рути. Когда семья была еще целой, а гнев спал где-то в глубине души. Я слышу тиканье переворачивающихся цифр счетчика топлива, чувствую темную жирную грязь, покрывающую кнопки кассового аппарата. Механики меняют масло и тыкают пальцем в клавиши. Постоянные клиенты, задержавшиеся почесать языком, оккупировавшие потрескавшиеся виниловые стулья; дым их забытых за разговорами сигарет, поднимающийся из пепельницы. Я начал работать поздней осенью, когда только начало холодать. Холода потом стояли до самой весны. Две подъемные двери, постоянно открывающиеся, чтобы выпустить одну машину и впустить другую, заодно впускали внутрь и зиму. Я сидел на высоком табурете с понедельника по пятницу, с двух часов дня до девяти вечера.

У меня по-прежнему случались приступы ярости. От мелких происшествий, на которые никто другой не обратил бы внимания, у меня внезапно вскипала кровь. Один глуховатый старик, любитель рассказывать байки, вечно оставлял машину у колонки, не давая подъехать другим. Однажды в ноябре очередь машин выстроилась до самой дороги, а он все стоял и в миллионный раз рассказывал одну и то же историю. Я подошел к его олдсмобилю и надавил на газ, так что от шин пошел дым и все вокруг заволокло смрадом горящей резины. Потом запарковал машину на траве, хлопнул дверью, пнул ее и забрался обратно на свой табурет. Все молча пялились с минуту, а старик просто молча ушел. После этого он приезжал заправляться по утрам.

А потом в смену с семи до двух начала работать Кора. Я приходил, когда она уходила. Вскоре я начал приходить чуть раньше, чем требовалось, просто чтобы поговорить с ней и посмотреть, как она слезает с табурета и считает выручку. Она была миниатюрная, волосы отливали рыжиной. Кора была почти на десять лет старше меня, а выглядела совсем как персонаж детской книжки с рассыпанными по носу и скулам веснушками и розовой помадой на губах. Конечно, я знал Кору и раньше. Город был не настолько велик, чтобы в нем могли быть незнакомцы. Но я ни разу толком не говорил с ней. Мы праздновали ее тридцать четвертый день рождения перед самым Рождеством. Она забрала последний кусок торта и открытку, в которую мы все вложили деньги, а я попытался изобразить обаяние.