Книга Яд изумрудной горгоны, страница 90 – Анастасия Логинова

* * *

От намерения снова посетить Павловский сиротский институт Кошкин не отказался и сделал это уже завтра, наутро. Поехал без Воробьева, однако взял в сопровождение Костенко и еще нескольких полицейских чинов: визит на сей раз был официальным.

Правда, выполнить задуманное так и не удалось: намерения пришлось отложить, когда влазарете нежданно-негаданно он застал ту самую Марью Гавриловну, сестру милосердия, недавно угощавшую Кузина ватрушками. Разумеется, Кошкин не мог не отложить все прочее и не побеседовать с ней.

– Ума не приложу, что вам рассказать. Если и была меж докторами ссора – мне о том не известно… – первым делом, еще и не услышав вопроса, заявила женщина.

Беседовать она явно была не настроена: ссылалась на большую занятость, суетилась и отказывалась даже присесть. Она была в возрасте, худощавая, строгая и неприветливая – по крайней мере, с Кошкиным. Зато, когда в лазарет за какой-то надобностью заглянула воспитанница, Марья Гавриловна отвечала ей весьма ласково и даже «деткой» два раза успела назвать.

А еще Костенко сумел выяснить, что, когда доктор Калинин внезапно вернулся в Петербург из своей добровольно-принудительной ссылки, то остановился и стал снимать комнату он не где-то, а именно у Марьи Гавриловны. Впрочем, она сама в этом призналась и особенной тайны не делала.

– Так вы хорошо знали обоих докторов, выходит? – настойчиво продолжал расспрашивать Кошкин.

– Как же не знать? – нахмурилась та. – Почитай, с первого дня, как появились они здесь – все на моих глазах.

– И давно это было?

– Давно… еще при старом докторе, царствие ему небесное.

– Прежний доктор тоже умер?

– Что значит «тоже»? – хмыкнула женщина. – Все там будем. Старик он был совсем. Да и выпивоха страшный. Последний год и вовсе, что ни день, то пьяный. Никакого здоровья не хватит.

– И что же – госпожа Мейер его не уволила за пьянство?

– Уволить не уволила – потому как заменить некем было. Новые-то доктора молодые совсем тогда были… но злилась страшно: такие обыски здесь устраивала, чтоб чекушку его найти – да все впустую. Хитрый черт был… Так ни разу бутылки запрятанной и не нашли. Доктор и помер потом здесь же, в лазарете.

Кошкину история прежнего доктора как будто была без надобности, и все же он невольно окинул лазарет взглядом, размышляя, где в небольшом помещении можно припрятать бутылку так, чтоб дотошная Мейер ее не нашла… Спросил снова:

– Так что же, молодые доктора и впрямь никогда не ссорились? Ни разу за все годы? Уж кому знать, если не вам.

Кошкин улыбнулся под конец, и Марья Гавриловна все же смягчилась. Отложила дела и села. Развела руками, признаваясь, кажется, вполне искренне:

– Мне отом не известно, как бы там ни было… хотя что-то меж ними и случилось перед увольнением Романа Алексеевича, этого скрывать не буду. У меня Роман Алексеевич комнату стал снимать, как приехал… незадолго до всего этого…

– Когда именно он приехал?

– В конце апреля. Меньше чем за неделю, как все случилось.

– И неужто о причинах не рассказывал? – прищурился Кошкин.

– Ей-богу не рассказывал. Говорил только, что проверить кое-что хочет… а пока не удостоверится, что прав – не станет, мол, на человека наговаривать.

Кошкин слушал внимательно, боясь женщину спугнуть. По крайней мере, впервые он слушал хоть что-то, что проливало бы свет на внезапное появление Калинина той ночью в институте.