Книга Презумпция виновности, страница 181 – Макс Ганин

– Не думал, что когда-нибудь скажу менту спасибо, – проникновенно произнёс Гриша и протянул полицейскому руку. После крепкого рукопожатия они попрощались.

Позднее, в мае, Григорий узнал, что прокуратурой подана апелляция в Мосгорсуд на приговор Замоскворецкого суда с требованием внести изменение, связанное с отсутствием формулировки «организованной группой лиц по предварительному сговору». Делалось это для того, чтобы невозможно было перебить четвертую часть статьи «Мошенничество» на третью. Соответственно – уменьшить срок или изменить пребывание хотя бы на колонию-поселение.

По возвращении в камеру пришлось придумать историю о допросе по каким-то новым эпизодам его дела, так как рассказывать правду было нельзя. По тюремным законам, если ты посадил или способствовал посадке другого человека, то ты «чёрт», и это звание похуже, чем «обиженный».

Через несколько дней после оглашения приговора Гриша, как обычно с утра, сидел на «тормозах». Кормушка в двери их камеры распахнулась, и выводной громко спросил: «Евреи в хате есть?»

– Ну, предположим, есть, – с явным еврейским акцентом ответил Тополев, который помимо российского гражданства был обладателем израильского паспорта. – Что, в печи жечь будете?

– В синагогу на еврейскую пасху заявление писать будешь? – спросил выводной, не поняв Гришиного юмора.

– Конечно, буду! – тель-авивским говорком подтвердил согласие Григорий и взял у сотрудника бланк заявления.

– Заполни по-быстрому. Я через минут пятнадцать пойду обратно и заберу у тебя.

Он вернулся ещё быстрее – видимо, больше евреев в общих камерах не нашёл.

И вот в пятницу, 3 апреля 2015 года, в девятом часу вечера под крик Вугара: «Пожар!», дверь открылась, и на пороге оказались трое продольных. Все, естественно, подумали, что сейчасбудет поздний шмон, но старший вдруг скомандовал: «Тополев, в синагогу!». Под всеобщий смех и улюлюканье Гриша вышел на продол и в сопровождении сотрудников СИЗО пошёл по длинным коридорам централа на второй этаж, где в самом торце здания была дверь с табличкой, где на иврите было написано: «Бейт кнессет», что означало «дом встреч», а сверху над входом надпись на русском: «Синагога». Две просторные комнаты – одна большая, а вторая поменьше – внутри были ярко освещены и чисто убраны. Такой хирургической чистоты, как здесь, в тюрьме Григорий нигде не наблюдал. На стенах фотографии Иерусалима, портрет раввина Любавича138и Берл Лазара139. В большой комнате посередине стоял длинный стол, покрытый одноразовой скатёркой и десять стульев вокруг него. За столом уже сидели пять заключённых, а вокруг них суетились, накрывая кошерными140блюдами, пейсатый раввин со своим юным сыном, которому было не больше десяти лет.

Григорий на иврите поздоровался со всеми и поздравил с праздником Песах. Ему также на иврите ответил только ребе и ещё один житель изолятора, остальные гости этого языка не знали и приветствовали новенького на русском.

– Откуда вы знаете иврит? – спросил Тополева благодушный раввин на родном языке.

– Я жил четыре года в Израиле и являюсь гражданином этой великой страны, – также на иврите ответил Гриша.

– Я тоже израильтянин! – закричал сидящий в дальнем конце стола зэк, который больше других был похож на еврея.

– Господа! Давайте будем-таки говорить на русском языке, – попросил самый старший из присутствующих за столом. – Мы, к сожалению, не знаем языка наших предков, поэтому вы, как носители, должны нас простить и не вгонять в чувство стыда за нашу безграмотность.