Книга Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны, страница 53 – Диана Фурсова

— Факт — он умер, — спокойно сказала Элина. — Вина — то, что ты несёшь это в себе и молчишь. А дом питается именно этим.

Рейнар хотел спорить, но не спорил. Он будто понял: сейчас спор — тоже еда.

Он медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда будем говорить.
Если ты что-то скрываешь — говори сейчас. Чтобы потом дом не вытащил это как нож.

Элина почувствовала, как у неё пересохло во рту.

Она могла сказать многое. Но выбрала главное.

— Я сказала дому своё первое имя, — призналась она. — Марина. И он… стал теплее. Как будто признал.
А потом он попытался вернуть прежнюю хозяйку через зеркало. Значит, моё имя — часть ключа, но не весь ключ.

Рейнар посмотрел на неё внимательно.

— И ты боишься, что если скажешь это вслух при других, тебя запечатают.

— Да, — честно сказала Элина. — И боюсь, что если не скажу — дом будет держать это как крючок.

Рейнар молчал секунду. Потом сказал:

— Тогда говори это мне. Всегда. Пока мы вдвоём.

Элина кивнула. Это звучало просто. И от этого — страшно и тепло одновременно.

— Договорились, — сказала она.

Дом где-то в балке скрипнул — недовольно, как будто услышал не то, что хотел.

И тишина стала плотнее.

Ночь началась.

Сначала дом играл тихо.

Свечи в зале горели ровно, огонь в печи держался, колокольчик на двери молчал. Мука у порога была чистой, как белая линия границы.

Элина сидела у стойки, спиной к полотенцу на зеркале, и заставляла себя не слушать каждый скрип. Рейнар стоял у стены, ближе к двери, как сторож. Меч он не вынимал. Мечом нельзя ударить то, что живёт в воздухе.

Прошло, может быть, полчаса. Может, час. Время в этой таверне всегда было странным: оно тянулось там, где страшно, и проваливалось там, где тишина.

Потом печь щёлкнула. Не обычным камнем — как зубами.

Огонь дрогнул, и по залу прошёл тонкий холодок.

Элина положила ладонь на стол — чтобы не дрогнуть. В аптеке она училась держать руки, даже когда рядом падает человек. Здесь падало не тело — падала уверенность.

— Началось, — тихо сказал Рейнар.

Элина кивнула.

В воздухепоявился запах. Сначала — едва уловимый: дым и… аптечная ромашка.

Марина бы сказала: «невозможно». Элина знала: невозможно — это слово для тех, кто не видел, как хлеб плесневеет за минуту.

Запах ромашки был из её жизни. Из той, где были белые халаты и стеклянные двери.

Элина сжала пальцы.

— Не ведись, — тихо сказал Рейнар, будто прочитал её лицо.

— Я и не ведусь, — выдохнула она.

Но дом был умнее.

Он не показывал ей аптеку. Он показал ей звук.

Из-за полотенца на зеркале раздался еле слышный шорох — будто кто-то гладит ткань с другой стороны. И шёпот, совсем близкий:

— Марина…

Элина застыла.

Рейнар сделал шаг — но остановился на линии соли, как будто и сам почувствовал: нельзя.

— Не отвечай, — сказал он.

Элина не ответила.

Тогда шёпот изменился. Он стал ниже, грубее. Стал голосом Рейнара — таким, каким он говорил на ярмарке, когда забирал её «под стражу».

— Ведьма, — прошептал дом его голосом. — Отдам тебя канцелярии…

Элина резко повернула голову — к Рейнару. Он стоял там же. Молчал. Смотрел на полотенце на зеркале так, будто хотел выколоть ему глаза.

— Это не я, — сказал он тихо, будто оправдывался, и от этого стало яснее: дом ударил в больное.

Элина сглотнула.

— Я знаю, — сказала она. И добавила громче, в пустоту: — Я знаю.