Книга Ведьмина Ласка, страница 37 – Мию Логинова, Алана Алдар

— Кот?

— У куклы своей спроси, — рыкает раздражённо. — Оберег она твой, сила в ней наша, родовая, — по телу кошки вновь бежит крупная рябь, — и ему скажи, что простила я, давно. Поняла?

Тело пантеры резко выгнулось, до хруста. По поляне прокатился тихий, пронзительный скулёж.

Подхватившись с корня, я подошла к кошке намереваясь погладить, но из ее пасти донёсся грозный предупреждающий рык.

— Не подходи-и, пр-риш-шиб-у, — вновь пророкотала она сквозь зубы. А зелёный полыхающий взгляд пробил до самого нутра. — Не ус-снула? — прозвучало удивлённо.

— Так вот какие это сказки? — ахнула я.

— Кт-то чт-то хоч-чет, то и слыши-ит, но никогда не помни-ит, — подтвердила она. — Только-о сказ-зки пус-стые в голов-ве и ос-стаютс-ся.

— Но я ведь не забуду? — спросила у кошки.

— Ты и не уснула. А сейчас иди, — она устало опустила голову на лапы, отворачиваясь, и совершенно не по сказочному добавила, — хреново мне. Вечно душу всю вытрясут, гости эти.

Емельян

— Эй, хозяйка, тук-тук, — постучал по голове, потому как от калитки уже отошёл, а до двери избы ещё не доковылял. Василиса сидела на крылечке: светлые, модные джинсы плотно обтягивали худенькие икры. Подвёрнутые штанины оголяли косточку на щиколотке. Красивая, как смертный грех, ей Богу!

— Ты чего это? В царевны-Несмеяны метишь? — не дождавшись ответа, да даже реакции хоть какой-то, подошёл вплотную и без приглашения (мы не гордые), сел на тёплое ещё, нагретое за день солнцем, дерево ступенек. Васька пахла лесом, травами и чем-то сладким. Таким, что хочется потянуться ближе, принюхаться и может даже попробовать на вкус. Пришлось напомнить себе мысленно, чьих она будет. Это отрезвляло. Потому что ни распухшие глаза, ни покрасневший нос не делали её страшненькой, как случалось со многими бабами на моей памяти. Ревущая Иринкина племянница была много краше своей тётки. Крупные слезинки поблёскивали в отсвете развешанной над входом в дом гирлянды из старых лампочек и от этих переливов и без того ясная радужка казалась мерцающим драгоценным камнем в оправе пушистых, слипшихся от влаги ресниц. Слезинки группировались в аккуратные струйки, как натренированные бойцы за справедливость на митинг. Стекали по щекам, повторяя изгибы аккуратных скул. И до того красиво очерчивали контур лица, что хотелось медленно, чуть касаясь кожи, повторить их маршрут пальцем.

Василиса всхлипнула, утерев покрасневший нос рукавом своей толстовки. По-детски, без жеманства и наигранности. Я знал эти женские штучки хорошо и точно мог отличить настоящее горе от попыток манипуляции.

— Обидел кто? — после её возвращения с прогулки мы не виделись. Не иначе как этот хлыщ поматросил и бросил! Ну отчего бы ещё так реветь белугой, будто мир клином сошёлся. Вот вроде бы и решил, что она мне никто и звать никак, а всё равно внутри поднялось старое, забытое давно, как тогда, в детстве, когда вступился против гурьбы за соседскую девчонку. Аж руки зачесались зад этому прохиндею надрать.

Сам-то чем лучше, Ян?

Это, конечно, правда. Может, и не лучше. Так ведь эту пальцем не тронул. Да, с тёткой вышла неприятность, но там совсем другое дело.

— Никто меня не обидел, — наконец-то новая или временная, тут уж как посмотреть, хозяйка Ладомилыной избы снизошла доответа и снова прегорько всхлипнула, кусая пухлые, сочно-малиновые губы. Чуть обветренные.