Книга Ведьмина Ласка, страница 38 – Мию Логинова, Алана Алдар

— А по какому поводу горюем тогда?

Не умел я никогда утешать. Ни мужиков в тяжёлую минуту, ни баб. Откуда бы научиться. Когда мальчонкой был, если вдруг падал или ещё что случалось, то вместо утешения получал добавки. Мол, смотри, куда прёшь или сам дурак виноват. Я и не знал толком, что положено в нормальных семьях делать? Обнять её может? Так вдруг ещё решит, что приставать вздумал? Или лучше просто молча посидеть? Вот вроде здоровый детина уж, а как бестолочь неуклюжая. Ни черта не знаю, как и что сказать.

— Куклу потеряла, — и так это звучало, как будто мать родную. Я сразу понял, о которой кукле речь. Видел же много раз, что Васька с ней разговаривает, секретами делится, будто та живая. Где-то внутри шевельнулось раскаяние. Совесть что ли проснулась от вечной дремоты? Может, зря я эту заразу выкинул?

— Тю, так ты большая уж за куклой убиваться, — Васька напряглась, обернулась и так осуждающе на меня посмотрела, как если б я её матом трёхэтажным обложил ни за что. А потом ещё тише добавила бесцветно:

— Это мамина… Мама умерла, когда я маленькой была. И ничего больше не осталось.

А меня как за шею подвесили этой фразой. Хорошо я знал, как это сиротой жить. При живой матери ходил в брошенках. Я-то не горевал, было б за кем. Хотя, вру. Всё равно нет-нет, а горько бывало, что не нужен ей. Завела себе новую семью, а сына и не вспомнила ни разу. Может, и не заметила, что сгинул…

— А отец что?

— Уехал по делам…

— Так вернётся ж?

— Вернётся, через месяц, — моргнула лампочка, как будто подмигивая.

— Так месяц быстро пролетит.

Я вон в звериной шкуре лет пятнадцать бегал и не заметил, а тут месяц всего.

Васька не ответила, подтянула ближе согнутые в коленках ноги, уложила на них скрещённые руки, ткнулась подбородком и уставилась вдаль. Слезинки под лёгким ветерком подсохли быстро, но тоска в направленном куда-то на листву молоденьких липок взгляде, морозила душу.

— Найдётся кукла твоя, Вась, — звучало как обещание, хоть я и не планировал назад эту болтливую гадость возвращать. Растрезвонит же все мои секреты. На всю округу опозорит зараза такая. Хуже злой тёщи, в самом деле.

— Не найдётся, я везде искала уже.

— Ну куда ей деться изизбы? Не своими ж ногами ушла? — смешок вышел какой-то нервный, неправдоподобный. — Не живая ж она у тебя, а?

Василиса обернулась, принялась меня разглядывать, как будто я что-то дикое сказал.

— Это шутка, если что, — на всякий случай пришлось уточнить, а то мало ли что понадумала уже. Решит, что псих. То вором вон окрестила, сейчас еще хуже навешает ярлыков.

— Мама велела беречь… а я…

Попытался представить, как это подарок чужой беречь. Наверное, в самом деле дорога ей была эта тряпка, раз так убивается, как по родному человеку плачет. Да что там, за отцом моим родная мать так не горевала, как Васька за куклой своею.

— Ну ты ж не виновата, Вась, — очередная неловкая попытка поддержать вышла боком. В буквальном смысле. Ворон, зараза, подкрался гад и клюнул под руку. Больно так, от души, сволочь пернатая цапнул.

— Яким, ты чего! — Василиса махнула на птицу рукой, отгоняя. Как только заметила?

— Больно? Он обычно так не делает. Ручной… — Иринкина племянница принялась извиняться за питомца, а я сижу, как дурак и рта раскрыть не могу. Сдавило горло невидимой пятерней. Впервые, кажется, в жизни, кому-то вдруг было не наплевать, что мне больно. Это что? Вот такая она забота? Вот это теплое что-то внутри и в глотке першит как от простуды? Это оно, да?