Книга Любимая таю императора, страница 100 – Вера Ривер

Повозка останавливается. Скрип колес, фырканье лошади, шорох гравия.

Голос снаружи. Знакомый. Низкий, с хрипотцой. Господин Исидзу Огуро. Запомнила его, хотя говорили нечасто. Три раза? Четыре? Но голос врезался в память острой занозой.

Здоровается с Реном — слышу через стенку повозки. Рэн отвечает что-то односложное. Он всегда односложный с теми, кто выше рангом.

Госпожа Мори выпрямляется. Поправляет волосы — левую прядь за ухо, правую чуть вперед, чтобы прикрыть шрам. Трогает его снова. Привычка. Нервная, выдающая.

О-цуру поворачивается ко мне. Руки — в мои волосы. Поправляет шпильку, которая съехала за дорогу. Приглаживает выбившуюся прядь. Щиплет щеки, чтобы порозовели.

— Должна выглядетьсвежей, — шепчет. — Даже если не спала. Даже если ехала всю ночь. Нана Рэй не устает.

Нана Рэй не устает. Нана Рэй не потеет. Нана Рэй не чувствует, как затекли ноги от многочасового сидения. Нана Рэй — не человек. Картинка. Гравюра. Миф.

А я — устала. Потею. Чувствую каждую мышцу, каждую косточку. Но киваю.

Наконец выходим.

Яркий, полуденный свет бьет в глаза. Жмурюсь. Нельзя жмуриться. Нана Рэй смотрит на солнце и не моргает.

Господин Огуро стоит у ворот. И я... я почти не узнаю его.

Кимоно цветное. Бордовое — нет, не бордовое. Глубокий винный цвет, как загустевшая кровь. На ткани — тигры. Золотые, с черными полосами, оскаленные. Три тигра — на груди, на спине, на подоле. Непривычно. Он всегда в темном. Черный, серый, темно-синий.

И лицо другое. Довольное. Отдохнувшее. Морщина между бровей — та, что всегда делала его похожим на злого демона — разгладилась. Он... улыбается? Нет. Не улыбается. Но уголки губ не опущены, как обычно. Это уже много.

Рэн стоит чуть позади. Соломенная шляпа в руках — круглая, с широкими полями. Крутит её за край. Привычка — когда нервничает или когда скучно. Сейчас, кажется, второе.

Загорел. Сильно. Шея, руки, лицо — темнее на два тона. Шляпа не спасла. Или он снимал её, когда думал, что никто не видит. Глупый. Красивый.

Потому что загар ему... красиво. Даже это слово звучит неправильно, недостаточно. Кожа стала цвета меда на просвет. Или чая, крепко заваренного. Веснушки проступили на носу — раньше не было. Три. Пять. Семь — считаю машинально, пока он не отворачивается.

Должно быть, господин Огуро знает о приглашении принца. Рэн послал письмо в пути, когда мы останавливались в гостинице.

Потому и тигры на кимоно. Потому и разгладившаяся морщина. Приглашение ко двору — это не просто честь. Это деньги. Связи. Власть.

Господин Огуро кивает госпоже Мори. Коротко, небрежно. Кивок подчиненной, не равной. Она склоняет голову в ответ — ниже, чем нужно. Шрам блестит на солнце.

О-цуру кланяется, но он не замечает. Вообще. Будто её нет. Будто она часть повозки — как колесо, как оглобля. Удобное приспособление для перевозки таю. Не человек.

Я вижу, как О-цуру сжимает губы. Как пальцы впиваются в рукав собственного кимоно. Но лицо остается спокойным. Она тоже умеет носить маску. Мы все здесь умеем.

Идет ко мне. Сразу. Мимо Мори, мимо О-цуру, мимо Рена с его соломенной шляпой и медовой кожей.

Останавливается в двух шагах. Смотрит. Считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Семь. Одиннадцать. Он всё еще смотрит.

— Нана-сама, — он склоняет голову. Не низко, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подчинение. — Сокровище вернулось в шкатулку.