Книга Любимая таю императора, страница 102 – Вера Ривер

Фыркаю. Непроизвольно. Нана Рэй не фыркает. Нана Рэй смеется мелодично, как колокольчики. Но сейчас никто не видит. Только он.

— Глупая смерть, — отвечаю.

— Популярная. — поправляет он. Как и падения с лестниц. И отравления плохим саке. — Он почти улыбается. Уголок рта дергается вверх. Одна восьмая улыбки. — Вам рассказать подробнее? Могу пересказать, пока вы купаетесь. Через дверь.

— Избавь меня.

— Как пожелаете, Нана-сама.

«Нана-сама». Он произносит это иначе, чем Огуро. Без придыхания. Без жадности. Просто имя. Просто роль.

Знает ли он, что я не Нана? Иногда кажется — да. Иногда — нет. С ним никогда не понять.

— Один вопрос, — говорю, уже отворачиваясь.

— Слушаю.

— Шляпа не помогла?

Пауза. Короткая, в три удара сердца.

— Шляпа?

— От солнца. — Указываю на его лицо. На загар цвета гречишного меда. — Судя по веснушкам — не очень.

Он трогает нос. Машинально. Потом опускаетруку — резко, будто поймал себя на чем-то постыдном.

— Ветром сдуло.

— Ветром?

Молчит. Смотрит. Глаза темные, непроницаемые. А потом смеется. Тихо, коротко. Почти беззвучно.

— Идите купаться, Нана-сама. Пока вода не остыла.

Иду. Сёдзи закрывается за спиной. Слышу, как он привалился к стене снаружи. Шорох ткани. Скрип дерева.

Считаю шпильки, пока вынимаю из волос. Одна. Две. Семь. Одиннадцать.

Веснушек у него было семь. Это я запомнила точно.

* * *

Вечер начинается с кукольного театра.

Нас провожают в западное крыло дома — то, что обычно закрыто для гостей. Коридор длинный, пахнет свежим воском и старым деревом.

Зал для представлений небольшой, на тридцать человек, не больше. Татами устланы коврами — не японскими, а китайскими, с драконами и облаками. Подушки для сидения расставлены полукругом перед небольшой сценой.

Сцена приподнята на полметра над полом, огорожена резными панелями из тёмного дерева. Пахнет маслом для ламп, их много, выставлены по периметру, создают мягкий золотистый свет.

Людей больше, чем я ожидала. Не только хозяева и гости. Слуги тоже здесь стоят вдоль стен, притихшие, с горящими глазами. Повариха в белом переднике. Садовник, всё ещё в рабочей одежде, пахнущей землёй. Молодая служанка, которая утром провожала в комнату с офуро. Даже конюх, я узнаю его по мозолям на руках, когда он складывает их на коленях.

Господин Такэда разрешил всем смотреть. Редкость. Обычно театр — для избранных. Для тех, кто понимает. Для тех, кто может оценить. Но сегодня — для всех.

Меня усаживают рядом с Огуро. Слева от него почётное место. Справа сидит сам Такэда, в том же сером кимоно, что днём. Веер в руке. Закрытый, как всегда.

Огуро смотрит на меня. Не на сцену — на меня. Проверяет. Нравится ли? Интересно ли? Я держу лицо безмятежным. Нана Рэй всегда восхищена театром. Нана Рэй обожает Бунраку.

А я — я видела Бунраку один раз. В Киото, когда ещё работала в борделе. Хозяйка взяла нас, старших девушек, на уличное представление — для культурного развития, и потому что бесплатно. Я заснула на третьей сцене. Проснулась от толчка соседки только к финалу.

Но сейчас спать нельзя. Сейчас я — Нана. Я смотрю, восхищаюсь, понимаю.

Свет лампадок приглушается. Остаётся только ярко освещённая сцена.

Появляются кукловоды.Трое. Одеты в чёрное с головы до ног — чёрные кимоно, чёрные капюшоны, закрывающие лица. Они должны быть невидимы. Мы должны видеть только кукол, не их.