Книга Любимая таю императора, страница 35 – Вера Ривер

Потом — темный ход. Узкая лестница вверх. Считаю ступени — двадцать три. Коридор. Темный, только одна свеча в конце.

Смотрю на спину. Широкие плечи под шелком. Узкая талия. Походка... как он двигается? Как дым? Как вода? Как хищник, уверенный в своей территории.

Хвост покачивается при ходьбе. Хочется схватить. Дернуть. Имею ли право? Нана имела бы?

Может, да. Может, они любовники. Были. До того, как она встретила демона.

Или он и есть демон, просто прячет красные глаза?

Темная лестница. Двадцать три ступени. На тринадцатой — скрип. Запомнить. Для побега? Или возвращения?

Продолжаю смотреть на хвост. Покачивается. Гипнотически. Как маятник. Как приманка удильщика.

В борделе был клиент с длинными волосами. Душил ими девочек. Нежно. Любовно. Говорил — самая интимная смерть. Не выдержал и убил одну. Его повесили.

— Мой игорный дом. Одно из предприятий.Другие... разнообразнее.

Что разнообразнее игорного дома? Опиумные притоны? Торговля телами? Душами?

Дверь резная. Дракон ест свой хвост. Уроборос. Вечность.

— Готова? — спрашивает он, положив руку на дверную ручку.

К чему готова? В борделе готовность означала раздвинуть ноги и думать о чем-то другом. Здесь не знаю. К смерти настоящей Мики? К рождению поддельной Наны? К чему-то, для чего у меня нет слов?

— Да. — Удивительно, как легко лгать.

Его пальцы на дверной ручке — длинные, с ухоженными ногтями.

— Лжешь, — говорит он, пропуская меня вперед. Его дыхание касается моей шеи — теплое, с запахом табака и чего-то металлического. — Но лжешь красиво. Как все, что ты делаешь.

Комната. Не японская. Ковры с узорами, которые двигаются, если смотреть боковым зрением. Или это саке в голове? Еще не пила, но уже кружится.

Диван. Европейский. Красный бархат. Как кровь. Как маки на моем кимоно. Как губы после поцелуя.

— Вино. Португальское. — Он наливает густую темную жидкость. Движения неспешные, выверенные — поворачивает графин, чтобы не пролить ни капли, уровень вина в обоих бокалах идеально одинаковый. — Контрабанда, естественно. Официально ввоз запрещен. — Подает мне бокал, наши пальцы соприкасаются на мгновение, его рука горячая, сухая. — Но ты умеешь хранить секреты, правда, Нана?

Вино густое, тягучее. Оставляет следы на стенках бокала.

Он садится на диван, закидывает ногу на ногу. Жест европейский, неяпонский.

Смотрит не отрываясь. Взгляд тяжелый, проникающий под кожу. В руке покачивает бокал. Вино колышется, отбрасывает кровавые блики на его лицо.

— Почему пришла в этот раз?

Молчу. Считаю удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. На двадцать пятом отвечаю:

— Тебя хочу.

Правда. Самая честная за сегодня. За вчера. За всю жизнь Мики-Наны.

Он моргает. Медленно. Как кошка. Или как ящерица. Что-то нечеловеческое в этом движении век.

— Интересно. Ты стала... другой. Острее. Честнее. Опаснее. Что произошло той ночью? Кроме очевидного.

Очевидного? Смерть Наны очевидна? Или что-то другое?

В углу комнаты — аквариум. Не заметила сразу. Рыбы плавают. Черные, с красными плавниками. Как маки. Как кровь. Как все в этой комнате.

Одна рыба плавает отдельно. Золотая. Единственная. Остальные избегают её. Почему?

Изгой? Королева?Жертва?

Как я.

Он подходит. Протягивает бокал. Вино темное, как старая кровь. Пью. Горькое. Неправильное. Саке проще — рисовая вода, понятная. Это чужое, европейское, как диван под нами.